Шрифт:
Себастьян устало покачал головой:
– То, о чем ты сказал – то есть про изначальное предопределение, его еще двойным называют, – это учение Кальвина. Его последователи называют себя кальвинистами, я же, напомню тебе, лютеранин.
– Но лютеране считают себя спасенными, если уверовали в Бога?
Немец согласно кивнул.
– То есть делай любое зло, но если в Господа веруешь и крещен, то спасешься однозначно?
Ротмистр вновь промолчал, но, как кажется, в этот раз смутившись и просто не найдя что мне ответить.
Покачав головой, я припечатал:
– Но так ведь вера без дела мертва! В чем польза веры, если человек грешит и не кается, не исповедуется, не совершает добра и не помогает ближнему своему, в беду попавшему или нуждающемуся?!
К моему удивлению, немец все же ответил, пусть и вполголоса:
– Согласен…
Ободренный малым успехом, я продолжил:
– И почему тогда ваш Лютер, коли пошел он против папы римского и желал вернуться к истокам, не обратился к православию? Наша Церковь признает только первые семь Вселенских соборов, она неотрывно связана с апостольскими временами… Так нам батюшки проповедуют. Вот и получается, что все, что есть хорошего у вас и чего нет у католиков есть и у нас. Вот были бы мы единоверцами и тогда помогали бы друг другу!
Фон Ронин только мотнул головой, а после неожиданно ехидно ухмыльнулся:
– Не знаю, почему Мартин не обратился к православию и что вообще было у него в голове. Но что касается помощи – разве среди воров Самозванца, литовцев и черкасов Сапеги нет твоих единоверцев?!
Я вынужденно замолчал, но тут немец неожиданно сам пришел ко мне на выручку, причем заговорил чуть тише. Так, словно даже в лесу нас могут подслушивать.
– Вряд ли ты слышал о них – но после того, как Мартин Лютер создал новое вероучение внутри католической церкви, обобщенно именуемое протестантством, римские понтифики создали орден иезуитов. Как когда-то рыцарские монашеские ордена тамплиеров, тевтонцев или госпитальеров стали боевым оружием католической церкви, так и иезуиты стали ее оружием, но не явным, а тайным! Иезуиты воюют не на поле боя – они непревзойденные мастера интриг и предательств, они умелые доглядчики, способные разведать любую тайну. А узнав, к примеру, какую постыдную, могут использовать ее против наделенных властью людей, угрожая оглаской! И тогда последние принимают нужные для иезуитов решения… Наконец, иезуиты не гнушаются тайных убийств и отравлений, они отлично разбираются в ядах и могут отравить человека быстро, а могут травить медленно и очень долго… Тогда создается полное впечатление того, что человек неизлечимо болен.
Я аж передернул плечами от услышанного, а Себастиан продолжил свой рассказ:
– Так вот то, что в Речи Посполитой приняли церковную унию, подчиняющую греческую церковь римским понтификам, – это полная заслуга иезуитов. И я абсолютно уверен в том, что сейчас подле каждого полководца ляхов, независимо от его веры, стоит по нашептывающему ему «нужные» решения иезуиту!
Непроизвольно коснувшись рукояти сабли, я с гневом прорычал:
– Ну, попадись мне кто из них под саблю, то уж я-то его на голову укорочу!
Рейтар зло усмехнулся и согласно кивнул:
– Только не забудь меня позвать, коли попадется!
Некоторое время мы едем молча, думая каждый о своем. Между тем лес начал редеть, чему я очень обрадовался – все же после вчерашнего нападения я подспудно ждал новой пакости от лихих людей…
– Себастьян… Слышишь, Себастьян?
Немец лениво разлепил губы:
– Слышу.
– А правда ли, что у вас красивых баб по навету о колдовстве на кострах сжигают? И что делают это и католики, и лютеране, и прочие протестанты?
Фон Ронин изменился в лице, словно как я его жестоко оскорбил! Вспыхнул, нахмурился, налился краской… И не найдя что сказать в ответ, пришпорил бедную кобылу, послав ее вперед бодрой рысью!
– Смотри, немец! Ежели жена твоя правда столь красива, как ты ее описываешь, может, вам обоим на Руси обосноваться, а?! Примете православие, ты поступишь на службу царскую, она же тебе детишек нарожает… А то ить еще сожгут девку-то по навету!
Немец, отъехав шагов на тридцать, осадил Стрекозу, обратив на меня возмущенный и одновременно с тем испуганный взгляд. На мгновение возникло ощущение, что он чем-то подавился, но, как оказалось, рейтар просто возмутился да искал нужные слова.
– Слышишь, московит, ты поменьше языком молоти! А то беду накличешь!
Я равнодушно пожал плечами, так же как до того и мой спутник, после чего спокойно и рассудительно ответил:
– Дык я не со злым умыслом, я наоборот, как лучше тебе предлагаю сделать.
Ротмистр зло процедил в ответ:
– Как лучше? Да вся Московия кровью обливается! Ляхи, литовцы и черкасы ее заполонили, татары порубежье терзают! И сюда ты предлагаешь мне жену везти?!
Ну вот теперь пришел и мой черед осерчать!
– Сюда! Потому как долг мы свой ратный исполним, побив Сапегу и воров тушинских, так и остановится поток крови невинных! Иль ты собрался бежать до того, как супостата одолеем?!
Себастьян, чуть успокоившись, ответил уже не так резко:
– Коли бы собирался, так давно уже бежал бы. Нет! Раз я заключил договор найма, то я его выполню. Честь рода фон Ронинов не будет запятнана!
Я примирительно кивнул, также понизив голос:
– Ну вот и славно…
Мы уже миновали границу леса, въехав в обступившее дорогу с обеих сторон ржаное поле, когда справа, на некотором удалении, послышались истошные бабские крики и басистый мужской хохот. Сразу почуяв неладное, я приподнялся в стременах и разглядел впереди, шагах в двухстах, две телеги, вокруг которых замерло несколько всадников. Телеги откатили в низину, потому на глаза они сразу не попались… Также я обратил внимание на то, что в седлах остались трое наездников – среди них один черкас, судя по характерному чубу и бритой голове, а еще двое облачены в литовские кафтаны. И четверо лошадей замерли подле конных, но не заводные, а под седлами.