— Я тоже тебя люблю.

***

Когда я приземляюсь в Москве, на часах только начало седьмого вечера по местному времени.

Я десятки раз чуть не передумала насчет этой поездки: собирая сумку и паспорт, по дороге в аэропорт, заплатив неприличную сумму за место в самолете, проходя через охрану, сидя у выхода, во время двухчасовой пересадки в Лондоне.

Но я здесь. Окруженная суматохой и языком, который больше не звучит так по-иностранному, даже если я по-прежнему не понимаю больше дюжины слов из него и могу сказать еще меньше.

Британка, которая сидела рядом со мной в самолете, стоит передо мной в очереди на таможню. Она бросает в мою сторону обеспокоенный взгляд, вероятно, потому, что наблюдала, как я ковыряюсь в своем обеде и кромсаю две салфетки. Когда она видит, что я заметила, то улыбается, хотя по ней видно, что ей меня жалко.

Нервы рикошетят внутри меня, как шарики в автомате.

Я не жалею, что приехала сюда, но я бы солгала, если бы сказала, что была уверена в этом решении. Я упаковала только то, что поместилось в моей ручной клади. Я не звонила и не писала Нику.

Это самый поспешный, самый импульсивный поступок, который я когда-либо совершала в своей жизни. Осознание освобождает — и ужасает. Потому что я не свободолюбивая особа, которая плывет по течению и довольствуется этим. Я хотела бы быть такой, и я точно знаю, почему эта мысль ужасает меня.

Поехать за мужчиной за тысячи миль — это то, что сделала бы моя мать.

Как и влюбиться в парня, который нечестно зарабатывает на жизнь.

Но падение — это непрерывное действие. Его трудно остановить, и оно продолжается неопределенно долго.

Поскольку у меня есть только ручная кладь, пройдя таможню, я направляюсь прямо к выходу, минуя толпу у выдачи багажа.

Настал момент, когда я должна развернуться, но я зашла слишком далеко. У меня недосып и я умираю от голода, не веря, что действительно здесь. Теперь, когда я здесь, кажется совершенно очевидным, что этому визиту должен был предшествовать разговор. Простой телефонный звонок дал бы мне хотя бы небольшое представление о том, о чем думает Ник.

Я прохожу через автоматические двери и выхожу из аэропорта. Ряд такси выстроился вдоль тротуара, ожидая пассажиров. Я осматриваю ряд машин, раздумывая. Я действительно не хочу тратить драгоценные часы здесь, в отеле, но я не знаю, что еще могу сделать. Каждый раз, когда я приезжала в поместье Морозовых или из него, меня сопровождали люди Ника. Я никогда не ездила общественным транспортом и не запоминала адреса.

У меня есть номер Алекса, и я могла бы позвонить ему и спросить. Но это трусливо, а смысл поездки — встретиться лицом к лицу со страхами.

Судя по тому, как люди спешат мимо, поймать таксиста может оказаться непростой задачей. Итак, я решаю сначала сосредоточиться на этой проблеме, а затем решить, куда я направляюсь.

Я подхожу к очереди, бросая взгляд через улицу на более причудливый ряд машин, ожидающих определенных пассажиров.

А затем замираю, мое сердцебиение отдается в ушах, как барабанная дробь.

Мои пальцы ослабляют хватку на ремне сумки. Я чуть не роняю маленький багаж, едва успевая сжать руку, чтобы он не упал.

Ник стоит, прислонившись к боку своей любимой машины, и, скрестив руки на груди, наблюдает за потоком машин, выезжающих из аэропорта. Его окружает невидимый пузырь. Несмотря на оживленную улицу и тротуар, шум и суету деятельности, рядом с ним никого нет.

Я оглядываюсь в поисках вездесущего внедорожника, Григория или Романа, которые стояли бы поблизости наготове или в качестве охраны.

Ничего.

Ник здесь, один, и я в замешательстве.

Я осторожно подхожу к нему, наполовину обеспокоенная тем, что недосып сыграл со мной злую шутку.

Но чем ближе я подхожу, тем отчетливее становится Ник.

— Privyet.

Одна темная бровь выгибается дугой, за ней следует быстрый поток русской речи.

— Это все, что я знаю, — признаюсь я.

Ник выглядит так, словно борется с улыбкой.

— Пока.

— Пока, — повторяет Ник.

Я не знаю, о чем он думает. Я не уверена, что приняла правильное решение. И все это незнание скопилось у меня под ложечкой, тянет меня вниз каждый день, как якорь. Мне нужно перестать предполагать и начать спрашивать.

Дует ветер, холод пронизывает меня насквозь, как острое лезвие. Холодно и темно, в воздухе нет никаких следов чего-либо, кроме изморози.

Он снимает свое тяжелое пальто и набрасывает его мне на плечи. Оно пахнет его одеколоном, пряным и дорогим.

— Spasibo, — говорю я, используя весь свой русский словарный запас.

— Ты голодна?

— Я… да.

Я жду, что Ник спросит, что я здесь делаю, но он этого не делает. Он кивает и берет у меня сумку, прежде чем сесть за руль.