— Да что угодно, только возле тебя…

В коротких свиданиях, которые они урывали для себя в пути, было немало подобных признаний с обеих сторон: обычно эти признания не звучали до конца, прерываемые поцелуями или, гораздо чаще, чьими-то шагами за дверью. Адель не сомневалась, что и сейчас избежит допроса, но Берингар цепко перехватил её взгляд:

— Скажи мне, точно ли ты в этом уверена.

— Ты снова сомневаешься во мне? — она по привычке изобразила обиженно-игривый тон, потом поняла, что время неподходящее.

— Нет, я в тебе не сомневаюсь, — в глазах Берингара Адель видела отражение собственного огня. — Это последнее, что бы я мог сделать, и я тебе верю… Сейчас это важно по другим причинам. Ты действительно готова остаться со мной?

Адель ответила не сразу — не могла отвести взгляд. Как это и случается, всё то, что прежде казалось ей непривлекательным, засияло новыми красками. Теперь Адель видела, не стремясь обмануть себя, мягкое свечение волос Берингара и не могла оторвать взгляда от тонких, но сильных пальцев, прикосновение которых когда-то злило её. Она начинала понимать, что он нашёл в ней, вечно растрёпанной, бледной, с тёмными кругами под глазами и синяками на ногах. Никто ничего не искал. Некоторые вещи нельзя увидеть, и оттого они более прекрасны, чем те, что у нас перед глазами.

— Адель?

— На всю жизнь, — выдохнула она. Смертельно хотелось потянуться вперёд и поцеловать его, прямо при всех, разве после таких слов не положено хотя бы обняться?

— Спасибо, — Бер вежливо, но решительно отвёл её ладонь. Адель не обижалась — она была счастлива видеть, что ему не хочется этого делать. — Теперь только дождись и не вмешивайся, если я не скажу. Это всех касается, — он обернулся к остальным, повысив голос. — Пожалуйста, не говорите ничего, пока вас не спросят.

Адель не сразу поняла, о чём он, а когда поняла — сердце сжалось. Почему сейчас?! С другой стороны, потом могло быть поздно… Вся эйфория любви и обещаний куда-то провалилась, рухнула под невыносимой зудящей тяжестью дурного предчувствия. Не успел никто и слова сказать, Берингар уже привлёк внимание старейшин.

Ему позволили занять кафедру, чтобы говорить. Куда деваться остальным, никто не сказал, но Арман кивком головы увлёк всех за собой, так что они выстроились нестройным рядом за спиной Берингара. Отсюда вид был совсем иной — стоять среди толпы не то же самое, что возвышаться над ней. Адель могла бы возгордиться, но ей мешал страх и всё то же мрачное предчувствие. Что бы сейчас ни произошло, ничем хорошим это не кончится… Берингару придётся обвинить своего отца. Вне зависимости от итогов, сцена выйдет тяжёлой.

Предисловия не было.

— Многие из вас уже знают, что во время работы нас и покойного господина писаря преследовали неизвестные с дурными намерениями, — Берингар говорил ровно, но каждое его слово тяжело опускалось на молчаливый зал, как пушечное ядро. — С какого-то момента это перестало казаться нам совпадением. Последними, с кем мы столкнулись, стали наёмные бойцы колдовского типа — они убили сестёр Вильхельм и молодого господина Хартманна, и они пришли за нами.

— Они сбежали? — крикнули из толпы.

— Они мертвы. Перед смертью, — Берингар не сделал паузы на зрительские вздохи, — перед смертью одна из ведьм, которую нам удалось поймать, указала на человека, якобы управлявшего ими.

— «Якобы»? — скривился Хольцер. — Будьте точнее, молодой человек. Да или нет?

— Я имел в виду, что ведьма, чьего имени мы так и не знаем, претерпевала предсмертную агонию и могла ошибиться.

— Тем не менее, вы не сочли её слова бредом и решили донести до нас, — намекнули старейшины, хмуря брови. Они уже подозревали друг друга. — И это верно, так не тяните же!

В этот раз Берингар немного помолчал, и, хотя внешне ничего не изменилось, Адель подумала с невыразимой тоской, насколько ему сейчас должно быть тяжело. Остальные тоже подавленно молчали, зная, что услышат.

— Согласно её словам, это Юрген Клозе.

Повисла тишина, затем её, будто ножом, разрезали тихие возгласы и громкие вздохи. Адель впилась глазами в Юргена, надеясь, подобно Хольцеру, услышать «да» или «нет», но это было невозможно. Юрген ничего не сказал и не пошевелился, только перенёс вес на здоровую ногу, он часто так делал. Понять что-то по его лицу было невозможно.

Зато лица окружающих оказались более чем красноречивы, и они напугали Адель. Сначала многие, почти все, кто был в зале и окружал Юргена, возмущённо загудели, замотали головами, посмотрели на него с сочувствием, а на Берингара — с негодованием, мол, как ему не стыдно, вот молодёжь пошла. А затем на толпу словно снизошло какое-то озарение, и люди, один за другим и одна за другой, стали опускать головы, отворачиваться, недоверчиво шептаться; их выражения менялись стремительно и по цепочке, словно кто-то пустил круговую порчу.