Головенко встал, лицо его внезапно помрачнело.

— Дичится он меня. Я его послал в Комиссаровку — он вроде обрадовался.

— Он не очень верит тебе, — задумчиво сказал Усачев. — Я разговаривал с ним.

Головенко тряхнул головой. — Это я чувствую… Но он должен меня понять. Поймет, как думаешь?

— Помогай ему не на словах, а на деле… А от тебя многое может зависеть: качество обработки почвы, состояние посевов, сроки их, качество урожая, в конечном счете… Тут, брат, не только механизатором надо быть, а и политиком… Я думаю, что вы найдете общий язык.

Сидорыч и Валя Проценко подписали договор на социалистическое соревнование с Пашей Логуновой и Шурой Кошелевой.

— Кишка у вас, девоньки, тонкая с нами тягаться. Нас не обскачешь, — предупредил старик.

Валя засмеялась. Сегодня ей было весело: она, наконец, получила долгожданное письмо от Вани.

В этот день они убирали клин пшеницы гектаров в восемнадцать. Около четырех часов дня комбайн, не останавливаясь и не сбавляя хода, направился к новому клину, на склон сопки.

Сидорыч ловко подъехал к пшенице, и комбайн с хода принял рабочую нагрузку. Валя радостно засмеялась:

— Ну, это класс! Так бы и Ване было впору.

Сидорыч не повернулся к ней, как обычно в этих случаях, а сдвинул фуражку на лоб, обнажив заросший седыми волосами затылок. Валя испугалась, может быть, она обидела старика, сравнив его с сыном.

— Папаша, вы не обиделись?.. Я ведь…

И не договорила. Как-то невольно вырвалось у ней слово «папаша». Она подумала, что Сидорыч не заметил этого, но он повернулся к ней и, заслонив глаза ладонью, пристально и долго смотрел на смущенную девушку. Борода и усы его шевелились от улыбки.

— Ничего, доченька, — сказал он, наконец.

Когда развернулась уборка, Пустынцев прислал в колхоз две машины. Они отвозили зерно от комбайнов.

На другой день к агрегату Вали Проценко на пароконной бестарке подъехал Филипп.

— Наше вам почтение. Передовой бригаде, зелена муха…

— Это ты зачем к нам?

— Возить будем пшеницу-матушку.

— Почему вы? А где же машина?

— Машина, товарищ Проценко, сегодня на заготпункт пошла, хлебец повезла государству.

Валя растерянно взглянула ада Сидорыча, тот пожал плечами и махнул рукой:

— У нас же соревнование! — отчаянным голосом выкрикнула Валя.

Филипп снял фуражку и из нее вынул записку.

Валя сердито взяла сложенную вчетверо записку. Карандашом было написано:

— А я агрегат останавливать не буду, — заявил Сидорыч.

— Как же мне за тобой угнаться, я ведь на лошадях, — взмолился Филипп.

— Как хочешь, — упрямо ответил Сидорыч.

Филипп задумчиво покрутил ус.

— Ну, что же. Гони потише, может приспособлюсь.

— Как потише? Тише первой не могу, — сказал Сидорыч.

— Ну, ладно, давай первую, — ничего не поняв, согласился Филипп.

Решили попробовать. Но теперь Сидорычу пришлось приспосабливаться к ходу лошадей. Не останавливая комбайн, нагрузил бестарку и Ленька, заделавшийся возчиком.

Бобров руководил уборкой хлеба в Комиссаровке во второй бригаде, обслуживавшей два колхоза.

Работа на поле шла хорошо. И вся обязанность агронома сводилась лишь к советам, где в первую очередь убирать хлеб, и к общему наблюдению за просушкой зерна.

Когда вернувшиеся с заготовительного пункта подводчики сказали ему, что Красный Кут сдал уже восемьдесят тонн ячменя, Бобров не поверил. Как раз в этот день в Комиссаровку приехал Головенко. Агроном сдержанно поздоровался с директором и тотчас осведомился:

— Как в Красном Куте дела?

— Сдаем, — коротко ответил Головенко: — До полутораста га в день убираем.

— Это что же, выходит, уже процентов на шестьдесят зерновые убрали? — недоверчиво посмотрел Бобров на директора.

— Да.

Бобров, гордившийся тем, что в Комиссаровке под его руководством уборка подходила к половине, решил съездить в Красный Кут и посмотреть своими глазами. Ночью он выехал с Головенко.

Дорогой агроном разговорился. Он рассказал Головенко, что в Тимирязевке он учился у Вильямса, что ему в начале революции, когда он кончил еще только Пензенскую сельскохозяйственную школу, пришлось быть управляющим бывшим имением какого-то графа или князя и что за это он был прозван товарищами «графом Бобринским».