Шрифт:
— А, и вы здесь, Варвара Карповна? Вас и не узнать, — здороваясь, сказал он.
— Ну, как же. Посади старый лопух в гвоздику и тот будет пахнуть, а я работаю, смотрите, среди каких краль, — забасила бухгалтерша.
Девушки, улыбаясь, смотрели на нее.
— Посмотрели бы вы, как муженек за мной ухаживает. Женихом так не ухаживал, ревнует даже.
Проверив семенное зерно, агроном разругал Герасимова.
— Погноите семена. Еще надо сушить да сушить.
Герасимов тотчас отдал распоряжение вывалить зерно на солнцепек.
— Торопитесь все, — ворчал агроном, помогая ему разравнивать зерно. — Все вам спешка: скорей, скорей, а за качеством не следите.
— Не доглядели, Гаврила Федорович. Тут, понимаете, такие дела, что голова пошла кругом.
Герасимов признался, что он никогда не ожидал от МТС такой работы и не торопился с подготовкой к приемке хлеба.
— А МТС, — продолжал он, почесывая бороденку, — понимаете, буквально завалила зерном. День и ночь сортируем, беда!
И неожиданно для себя Бобров сказал:
— То-то. Это вам не при Королькове.
— Куда Корольков — при нем не работа, а маята одна была, — охотно согласился Герасимов.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Пшеница была уже убрана. Два комбайна были переброшены на овес. Бригаде Проценко, как лучшей в МТС, предоставили честь уборки двадцати гектаров пшеницы, посеянной для фронта сверх плана. Она стояла ровная и чистая — колос к колосу.
Сидорыч от удовольствия даже прищелкнул языком. Вот это работка!
Чем ближе был конец уборки, тем больший задор брал людей. Не сговариваясь, работники комбайновых агрегатов по утрам поднимались еще до солнца. С небольшой передышкой они работали и по ночам до росы.
Клава редко теперь видела Головенко, но молчаливые пожатия рук Степана при случайных встречах и его взгляды говорили ей многое.
Он был попрежнему сдержан с Клавой. Ему казалось, что он пока еще не имеет права думать о своем личном счастье: слишком многое было начато и не закончено. Заметив, что Марья в последние дни стала обращаться с ним проще, ласковее и даже заботливее, он догадался, что Клава рассказала подруге обо всем.
В дождливый вечер в кабинете у Головенко сидели Герасимов, Усачев и Федор, пришедшие послушать радио. После передачи сводки Совинформбюро в кабинете задвигали стульями, зашумели. Головенко нахмурился и махнул рукой. Начали передавать письма с фронтов. Слышимость была слабая, и Головенко придвинулся ближе к стоящему на столе репродуктору.
Письма были адресованы в Якутию, в Архангельск, в Алма-Ату, и он представлял себе по карте огромную территорию великой страны, которая в этот час жадно внимает голосу московского диктора. Вдруг все насторожились.
— Вызываем Приморье. Вызываем Приморье, — послышался голос диктора, — колхоз «Красный Кут», Марью Васильевну Решину. Марья Васильевна, вам письмо от мужа — Николая Алексеевича Решена…»
— Жив! Коля!.. — закричал Головенко.
«Как ты живешь, родная Маша?» — читал диктор.
Герасимов, придвигаясь к столу, загремел стулом.
— Тшш! — Головенко сердито посмотрел на него.
«В боях под Белгородом в наш танк угодил фашистский снаряд. Меня контузило, и я оказался на территории, занятой врагом. До последнего времени я находился в партизанском отряде. Не мало уничтожили мы техники и живой силы врага, расчищая дорогу на запад частям Красной Армии. И в бою и на отдыхе я ни на минуту не забывал о вас, мои родные. Когда мы шли на соединение с частями Красной Армии, меня тяжело ранило. Только сейчас получил возможность писать. Страшно стосковался, хочу видеть тебя, Машенька, взять на руки сына, я ведь его еще не видел. Скоро вернусь с победой».
— Жив! Коля!.. — радостно повторил Головенко и, отбросив ногой кресло, выбежал из кабинета.
— Вот чудак, даже полевую почту не записал, — прошептал Федор, хватаясь за карандаш…
Клава не могла не заметить, что при Марье Головенко как-то терялся и часто спешил уйти под каким-либо предлогом. Ревнивое чувство невольно закралось в ее сердце.
В этот вечер она твердо решила, как только закончится страдная пора, ехать за племянницей. И сразу беспокойство, которое не оставляло ее с момента получения письма Оли, улеглось. Она побежала к Марье в надежде найти поддержку. Без стука она открыла дверь и, перешагнув порог, остолбенела.
У раскрытого окна стояли обнявшись Головенко и Марья. Они повернулись, и Клава увидела необычайно оживленное лицо Степана и влажное от слез лицо Марьи, светящееся счастьем.
Сияющий радостью Головенко шагнул к Клаве. Но та отступила к двери и прижалась к косяку. Головенко подходил к ней. Клава спрятала свои руки за спину и вскрикнула:
— Не подходите!
Марья, понявшая, что происходит с подругой, подбежала к ней и повисла у нее на шее:
— Дурочка ты! Коля жив! Письмо по радио… Жив! — шептала она, задыхаясь от волнения, потом обернулась к Головенко. — Господи, да хоть ради такого счастья объяснитесь. — Марья сильно толкнула Клаву к Степану. Головенко обнял Янковскую, не стесняясь уже Марьи, и крепко прижал к себе.