— Гаврила Федорович, у вас есть семья? — вдруг спросил Головенко.

— Погибла в Ленинграде… — неохотно ответил Бобров.

Головенко задумчиво глядел на бегущую из тьмы, освещенную фарами, белую, точно осыпанную инеем дорогу. Навстречу машине неслись крупные ночные бабочки, похожие на снежные хлопья. Они ударялись о стекло и падали на радиатор. В одном месте из придорожных кустов, вспугнутый ярким светом фар, выскочил заяц и, обезумев от страха, летел перед машиной до поворота дороги.

— Говорят, у вас было настроение уйти из МТС… Правда это? — Головенко покосился на Боброва.

Агроном повернулся к нему лицом.

— Меня не удовлетворяет работа в МТС. Слишком мал масштаб. А впрочем, — Гаврила Федорович вынул платок, зажал его в кулак и потер щеточку усов, — даже не в том, знаете ли, дело. Я охотно поступил в МТС, но, честно вам скажу, теперь у меня интерес к работе пропал. О масштабе я сказал, пожалуй, зря. Дело не в масштабе. Я люблю, чтобы хозяйство было организовало. Чтобы работа шла, как полагается. Чтобы она давала хорошие результаты.

Головенко насторожился.

— Мне кажется, — возразил он, — что вы могли влиять на ход работы.

— Влиять!.. — выкрикнул агроном. — Есть, знаете, люди, на которых не повлияешь… Корольков — бывший директор МТС — всякие советы принимал как попытку обезличить его. Сказать это же про вас я не могу, но вы тоже не очень-то советовались со мной, а взялись за дело решительно, если не сказать больше. Впрочем, я понимаю вас: вы человек партийный, на вас возложена большая обязанность…

Бобров засопел и замолчал.

— Я согласен с вами: партийная обязанность — дело серьезное, — ответил Головенко, — но кроме обязанности нами всеми руководит еще личное стремление выполнить порученную работу как можно лучше… И в партию люди идут именно потому, что их убеждения становятся партийными еще до вступления в партию. Чтобы быть коммунистом, совсем недостаточно ходить на собрания и аккуратно платить членские взносы. Нет. Коммунистом человек должен быть изнутри, душой сливаться с партией, с ее интересами. А интересы партии — это интересы нашего народа.

Головенко закурил. При свете вспыхнувшей спички он увидел сосредоточенное лицо агронома.

— Я видел на фронте людей, когда они шли в опасное дело — почти на верную смерть, — продолжал он. — И, уходя, они подавали заявления о вступлении в партию. Эти люди вступали в партию, вы понимаете, не из-за личных выгод. Какие тут выгоды, когда обвязанные гранатами они шли под гусеницы немецкого танка! Эти люди рисковали жизнью во имя родины, во имя народа.

Головенко помолчал, жадно затянулся папиросой.

— Вот мы и работаем для родины, для победы. Нам, простым людям, государством оказано большое доверие. Мы на месте должны решать государственные дела, не боясь иной раз резко покритиковать друг друга, быть может поссориться, когда этого требуют интересы дела. Влиять на ход дела надо, Гаврила Федорович, не останавливаясь перед тем, что это кому-то, может, и не понравится.

Машина приближалась к Красному Куту. Она шла по полям колхоза.

Когда они выбрались из распадка, Бобров увидел в поле движущиеся огни.

— Комбайны? — спросил он.

— Комбайны.

— Даже ночью работают?

— Даже.

— Как у вас, Гаврила Федорович, с диссертацией? — вдруг спросил Головенко.

Бобров встрепенулся.

— С какой диссертацией? Откуда вам это известно?

— А разве это секрет?

Бобров молчал.

— Вы помните, в первый день, когда бы приехали, вы застали у меня Дубовецкого, — заговорил он после минутного молчания. — С ним у меня произошел спор. Меня давно интересует соя. Известно, что она требует длительного времени для вызревания и, кроме того, нижние бобы вырастают на стебле очень близко от земли — при уборке комбайном получаются большие потери. Вам это известно. Я уже ряд лет пытаюсь получить такой сорт, у которого этих недостатков не было бы. И вот дернуло меня рассказать Дубовецкому о своей работе… И что бы вы думали? Поддержал? Ничуть! Он снисходительным тоном объявил, что я заблуждаюсь… И пошел, и пошел мне доказывать! Он назвал десяток авторитетов — и Шмальгаузена, и Щебрака, и Завадовского, и, само собой разумеется, Вейсмана, Менделя и иже с ними.

Я напомнил ему о Мичурине, о Лысенко. Так он посмотрел на меня с сожалением, как на безнадежного невежду. Даже очки снял… И изрек, что Мичурин — только садовод-практик, не больше. Как он смеет так говорить!

Бобров задохнулся и замолчал.

Головенко задержал агронома на сутки в Красном Куте. Бобров пришел на ток в самый разгар работы. Запорошенные половой женщины копошились в горах зерна. Командовал ими Алексей Логунов. Здесь же Бобров, к немалому удивлению, увидел Варвару Карповну.