Шрифт:
— Я? — возмущаюсь. — Проходимец?
— Ты — огромный лоботряс!
— Кто-кто?
— Ты — Митрофанушка, тот самый Недоросль!
— Климова, тебе конец! Прекращай.
— Ты — маменькин и папенькин сынок. Ты, юноша, забыл свои обязанности, бросил всех на произвол судьбы — некованых кобыл, людей, своих друзей и…
— Климова! — угрожающе рычу.
— Ну что, Климова? Климова, Климова, Климова. Потом вдруг Оля, Оля, Оля. Еще немножечко «душа моя», конечно, «солнышко» и «одалиска». Ах, да! Царевна Несмеяна — ну, как я могла забыть!
— А еще «малыш», «детка», «девочка», — вклиниваюсь в перечисления.
Целую щечку, шейку, плечико.
— Леш…
— Да, малыш.
Она корчит надувшуюся мордочку, потом вдруг серьезнеет и тихо выдает:
— Ты, Смирнов, сбежал из дома, потому что…
— Ты заставила меня сбежать! Я выполнил одно твое, так сказать, персональное поручение. Ты попросила удалиться из твоей жизни и не мешать, — играю с мягкой грудью и пристально смотрю в красивые глаза. — Оль, я, наверное, что-то…
— Ты сказал, что все забыл, что это в прошлом. А теперь вдруг заново… — похоже, Климова обиженно щеки раздувает.
— Так и есть, я не обманул тебя. Это шутка, одалиска. Просто шутка, — улыбаюсь и подмигиваю. — Веришь?
Ну, детка, посмотри на меня и скажи, что:
— Да…
И все по новой! Заново! С самого начала, как по учебнику, по взрослому межличностному половому букварю! Ольга стонет — я соплю, дышу, шиплю. Господи, ей точно никогда со мной не рассчитаться — я ненасытен, а она виновна, а вместе:
«Мы — два озабоченных чудака!».
Вернувшись из приятного небытия, в которое я старательно ее еще разок отправил, Климова откидывается на подушку, громко дышит и лепечет:
— Ты теперь каждый неудобный разговор будешь так заканчивать? Секс, секс, секс?
— Ну, я не против, нет веских возражений, а впрочем, — обдумываю свой ответ, глядя шальным блуждающим взглядом в потолок, — как пойдет, детка. У тебя открыт кредит и не погашены передо мною векселя, пришло время рассчитаться по человеческим долгам. Так что…
— Что? Я не понимаю.
— Круто же, — подкрадываюсь ближе и носом вожу по ее влажной шейке. — Оль, а что нам еще тут делать?
— Прекрасно. Ты от безделья затрахаешь меня? — поскуливает, словно от бессилья плачет.
— Ты ведь виновата, солнышко? — прикладываю пальцем то одну, то другую коричневую кнопочку.
— Угу.
— Вот старайся — заглаживай, в прямом и переносном смысле, и содеянное тобой добротно исправляй…
О, твою мать! «Смирнов», давай назад! Какой уничтожающий взгляд у одалиски!
— Отодвинься, Леша. И не нарушай мою приватность.
— Чего?
— Теперь хочу спать, — смеживает глаза.
Я накрываю наши разгоряченные тела прохладной простыней, как белоснежным парусом, губами ловлю на смуглом личике солнечных зайчиков и щипаю дергающийся в определенном ритме кончик остренького носа.
— Леша, м-м-м, — шустро вертит головой. — Перестань. Дай поспать…
— Было ведь хорошо? — щекочу ее подмышки, щупаю бесцеремонно ребра.
— Не знаю. Если честно, не распробовала, — скулит и строит из себя обиженку. — Ты слишком напирал, а потом все внезапно прекратилось… Слишком быстро закончилось. Я не успела сориентироваться и ничего не поняла…
— Пожалуй, повторим? — за щечку кусаю. — С какого, конкретно, места твоя навигационная система перестала получать мой физический сигнал…
Теперь Климова лежит на спине с раскинутыми руками, касаясь пальчиками своей руки моего немного заросшего лица. Она перебирает ими, по-кошачьи бережно царапает, щекочет небритый подбородок, при этом глубоко вздыхает и очень жалобно скулит:
— Я есть хочу.
— Метафора?
— Вообще-то говорю, как есть, по факту. Прямо! Есть, значит, есть! Ага?
— Ты — прожорливая детка, а с виду и не скажешь…
— Я ведь со вчерашнего вечера ничего не ела, — жалуется. — Глинтвейн и ярмарочное угощение не считается.
— Я так и понял. Ладно, принято. Твое персональное задание получено. Вставай тогда, идем заморим твой голодный внутренний голос, уложим на лопатки твоего обжористого червячка. Хватит валяться — пора и честь знать.
Сажусь и спиной упираюсь в деревянное изголовье кровати. Ольга, придерживая на своей груди простынь, располагается рядом. Смешная, удовлетворенная и, по-моему, счастливая — взлохмаченная одалиска с колтуном вместо расчесанных каштановых волос.