Я знал об этом факте — Шевцов сказал, когда я проводил свое несанкционированное расследование! Теперь мне очень неприятно, что я затронул эту тему, да еще и вроде отчитал ее.

— Мне очень жаль, детка. Сочувствую. Но думаю, что ты сильно ошибаешься.

— Отец… Леш, у меня было, — она прокашливается, рассматривает свои ноги, а потом очень неуверенно смотрит мне в глаза — бегает взглядом и быстренько его отводит, — много мачех. Всех не вспомню, о многих его женщинах я даже не знала. Отец от меня свою личную жизнь скрывал. Только из официальных и зарегистрированных… Господи! Их было слишком много. Я до сих пор не понимаю, как он мог. Ведь так сильно любил мою мать…

У нее, по-моему, немного увлажняются глаза, а губы начинают отбивать чечетку. Климова дергает руками, гнет пальцы и переступает с ноги на ногу.

— Не надо, перестань, не продолжай, — быстро подхожу к ней и крепко прижимаю к своей груди.

Тут же запускаю руку в ее волосы, слегка массирую голову и стягиваю пеструю косынку.

— Не продолжай, — теперь шепчу в раскрытую макушку. — Не истязай себя.

— Ты много спрашиваешь. Нахрапом, в лес и напролом. Зачем? К чему? И все о прошлом. Но, я клянусь, — она вдруг поднимает голову и пытается заглянуть как будто внутрь меня, — там не было ничего хорошего. Леш, там боль, унижение, шантаж, там… Поверь, пожалуйста! Без разговоров! Не спрашивай! Не задавай вопросов! Хорошо?

— Про танец-то спросить можно? — ухмыляюсь, приподнимая уголок губы. — Как научилась так красиво танцевать, одалиска?

— Это детское задуренное увлечение. Мама хотела, чтобы я плавно двигалась, имела царственную осанку и просто чем-то выделялась из толпы.

Ты выделяешься, одалиска! Даже очень! Особенно, когда включаешь ледяной надменный взгляд.

— Леша?

— М?

— У меня одно условие. Если ты намерен со мной жить, то…

— Намерен! Я слушаю тебя, — обнимаю ладонями ее лицо, немного прижимаю щеки и смешно вытягиваю розовые губы.

— О моем прошлом больше не задавай вопросов. Я хочу начать все заново…

— Оль…

— Если ты намерен здесь остаться, — она еще раз повторяет, медленно и четко, — жить со мной, то я прошу, Господи, я тебя умоляю, ни о чем не спрашивай.

Не даю ей договорить:

— Обещаю.

— Я расскажу сама, если посчитаю нужным, но думаю, что, — она выразительно сглатывает, — больше никогда, никогда ни словом не обмолвлюсь о том, что там произошло. Хочу все-все забыть, а каждое вынужденное воспоминание причиняет лишь нечеловеческие страдания. Не могу терпеть — это ядовито, чересчур мучительно и до жути больно.

— Одалиска?

Она пытается прикрыть маленькой ладошкой мой никак не затыкающийся рот.

— Пожалуйста, пообещай, — встает на цыпочки и приближается к моему лицу. — Алешенька…

Она вдруг убирает руку, словно разрешает говорить.

— Обещаю, изумруд. Один вопрос, малыш. Разреши. Последний.

— Да.

— Твой муж или кто этот «он», я не знаю, просто не уверен, что он вообще человек, — шепчу в лицо дрожащими губами. — Он…Сука! Прости меня, душа моя. Муж изнасиловал тебя?

Какие у него ресницы! Господи, очень темные, длиннющие и завитые. Это макияж? Подползаю к Лешке ближе и внимательно разглядываю его лицо — нет-нет, да это же его природный шарм! Смирнов лежит на спине, раскинувшись на моей кровати. Неправильно сказала. На нашей. Все время забываю, что у предмета мебели сменился статус и появились половые половины — моя и, как он все время повторяет, его, трудом и сексом выстраданный, край. Мужская голова сейчас повернута на бок, в свою родную сторону — значит, от меня. Он спит и ничего, наверное, не видит. Ну, не притворяется же, в конце концов? Смирнов не знает, что я каждое утро внимательно его рассматриваю, изучаю. Запоминаю каждую черточку, каждое пятнышко, все родинки и шрамы на его теле и лице. Ну что ж! Алексей — весьма колоритный персонаж. Он делает глубокий вдох, а я, естественно, резко замираю — не моргаю и даже не дышу. Вот-вот проснется, надо бы ускорить изучение наглядного телесного материала.

Скрещиваю свои руки на его груди и укладываюсь сверху — своим острым подбородком бурю в своих ладонях глубокую скважину. Алешка монотонно дышит, мужская грудь вздымается, а я как будто бы качаюсь на гигантских волнах. Приподнимаюсь и протягиваю руку, осторожно пальцами касаюсь его лица. Легкая небритость, мягкая пока еще щетина, застывшая доброжелательная улыбка и сильно раздувающиеся ноздри. Как сладко сексуальный нервотрёпщик спит!

— Смирнов, Смирнов! Алексей Максимович, — шепчу и слегка покачиваю на его теле головой, — и угораздило ж тебя или меня! За какие прегрешения, Лешка, ты появился в моей жизни? А? Молчишь? Сегодня нечего сказать? Ты истощился?

Глубоко вздыхаю, а Алексей как будто бы зеркалит — тот же вдох за мной дыхание в дыхание повторяет.

Сегодня ровно три недели, как мы мирно сосуществуем в моей квартире. Ровно двадцать один день, как он пришел и заявил, что будет здесь жить и иной выход его совсем не интересует. Только вместе, только на одних квадратных метрах и только со мной. Я сопротивлялась, но с ним это бесполезно. Но все же думаю, почти уверена, что скоро он устанет от меня и вернется восвояси, на правильные круги своя…