В том-то и проблема, Климова! Отец тоже самое тогда сказал, что я неправильно себя веду по отношению к тебе — моя надуманная свобода, открытое пользование женщиной и нескрываемое нежелание что-то в своем семейном статусе менять его коробят, злят и вынуждают даже с матерью ругаться. Мол, «кроха» настойчиво доказывает во всем этом бедламе дружеский посыл, а «Смирный» — да пошло оно все на хер, горит сарай — гори и хата:

«Леха, надо на себя ответственность брать! Она — дочь офицера, порядочная женщина, а ты…».

Если честно, от бати вообще такого не ожидал. Одно радовало — он практически не спрашивал про брата. Но внезапно вскрылся очень неприятный факт.

Оказывается, родители собачились из-за нас! Как говорится, талантливым дай только повод! Батя в тот мрачный для меня, как для «блудного» сына, день гортанно гудел, отчитывал «мальчишку», смотрел сытым чертом и размахивал перед моим носом указательным пальцем, а я вот, как сомнамбула, как зачарованный плебей, следил за золотой полоской на его безымянном. Сука! Как же я влип с ней! Хотел добиться женщину, так я ее добился, она сама об этом, не скрываясь, мне сказала, а теперь что?

«Люблю, люблю, люблю… Алексей!»…

Она же так, кажется, шептала, перед тем как околеть на земле и схватить простуду, от которой я теперь ее по-знахарски лечу.

— Я же вижу, что ты чем-то расстроена, как будто мы с тобой навек прощаемся, — склоняю голову и прижимаю щеку к своему плечу. Рукой трогаю ее шею, обхватываю осторожно горло и бережно сжимаю, погружаю пальцы в заднюю выемку на спине.

— Я ведь болею, Лешка. Плохо себя чувствую, а теперь еще ты собрался в сверхважный «поход». Не хочу оставаться одна в такое время — вот и все, очень просто. Заверяю, что больше ничего.

— Я точно вернусь, одалиска. Туда и сразу же назад. Хочешь, поклянусь! Забожусь на кресте и перед иконами! Ну, не знаю, что еще сказать…

Похоже, Климова меня не слышит.

— … Плохая, мерзопакостная, погода, чертов холод, к тому же снегопад, плюс гололед, плюс метель, плюс ты один за рулем…

— Рано хоронить меня собралась, Оленька, — усмехаюсь и тянусь губами к ее лбу, покрытому испариной. — Температура, — мои губы ей не удается обмануть, качаю головой, а про себя читаю матерные клятвы. — Пониже, детка, но точно еще с нами. Думаю, где-то тридцать семь с небольшим. Блин, чувствую себя козлом, замучившим нежную слабую женщину…

— Я ведь отказывалась от этих твоих гуляний, — зачем-то каждый раз мне напоминает, чтобы не забыл свой фееричный выход и вполне себе закономерный провал.

Мне нечем крыть — оправдательная мысль в башку не лезет, только жалкая улыбка и дебильное скупое предложение:

— Молочко подогреть?

Отрицательно качает головой.

— Тогда чай, солнышко?

— Леш, я не инвалид. Если что-то захочу, то возьму и сделаю сама, приложу усилия, расхожусь и сразу пойду на поправку. Твоя жалость и вынужденная опека окончательно разбаловали меня.

С небольшим усилием вытягиваю из цепких женских лапок книгу, схватив за тонкие ручонки, стягиваю ее полностью в постель и под самый подбородок укрываю теплым одеялом.

— Климова, спать! — всматриваюсь в грустные, как будто бы сочувствующие чему-то, женские глаза и не отказываю себе в одном целомудренном поцелуе в губы.

Ольга стонет и запускает руки в мои волосы. Притягивает к себе и одновременно с этим подкладывается под меня.

— Алеша…

Стоп! Ничем хорошим это не закончится, а у меня еще дела.

— Душа моя, на сегодня подвигов достаточно. Отпусти и не соблазняй!

Климова, кривляясь, нехотя разжимает руки и легко отталкивает меня. Твою мать! Она ведь отворачивается, демонстрирует свою спину и очень сексуальный зад — подперев молитвенно сложенными ладонями щеку, укладывается на бок.

— Якутах! — пока предупреждающе рычу. — Одалиска! — тихо рявкаю. — Оль, — щенком прошу. — Олечка, Олюня…

— Я спать хочу, — бурчит, не поворачиваясь. — Иди и делай свои неотложные дела.

Надеюсь, о том, что сделаю сегодня ночью, завтра ни граммулинки не пожалею.

— Оль…

— Смирнов, прощай!

Тушу свет, наклоняюсь к ней за поцелуем в щеку, она ворочается и бурчит, но от ласки не отказывается — подставляется и не глядя, через себя, обхватывает меня за шею.

— Люблю тебя, Алексей.

Климова, похоже, бредит! Но я — нет:

— Спи, детка…

Тихонько прикрываю дверь и на цыпочках крадусь на кухню. Там, сварив кофе, усаживаюсь на барный стул. Сыр, какая-то мясная ассорти-нарезка, соленый огурец, а также ноутбук, зажигалка и, конечно, сигареты — ночное строгое Смирновское меню. Набиваю сообщение Насте о том, что завтра планирую к ним заехать и выполнить свой долг перед друзьями и подопечными лошадьми. Заодно проведаю мальчонку — тезку, смешного карапуза, папиного сынка, Алексея Николаевича Суворова. Через пять минут приходит от «верной, но психической подружки» дружелюбный ответ: