— Алексей разбился, Оля! — хрипит в трубку Суворова. — Ты слышишь, Олечка?

— Угу, — шепчу и плачу, прижав к губам кулак. — М-м-м-м, На-а-а-стя…

— Приезжай, пожалуйста… Сможешь?

Не знаю. Не хочу. Не знаю. Надо…

Да! Естественно! Конечно!

Она спокойно сообщает адрес, чушь какую-то про доверенное лицо говорит, лепечет что-то про разбитый телефон, мягко, утешая маленького ребенка, добавляет «пожалуйста, не беспокойся, все будет хорошо», а я безмолвно ищу того, кто бы меня подвез в ту страшную больницу.

Морозов выпил, к тому же Максим — молодой отец, а Надя как-то странно выглядит и без конца хватается за свой живот — ее точно что-то мучает и там внизу у нее, по-моему, по-женски очень сильно болит. Григорий Велихов смешно куняет и раздирает пальцем бровь — от сладкого и жирного, похоже, неподкупного адвоката разморило.

Один Шевцов, прищурившись, внимательно следит за мной. У него пожарное чутье? Он понимает, что со мной? Господи, Господи, Господи! Он, как долбаную раскрытую книгу, меня сейчас читает. Выйти! Надо срочно выйти, скрыться, исчезнуть с поля его зрения. Мне нужно испариться, с глаз долой уйти.

Не поднимая головы, закусив нижнюю губу, и затолкнув беду поглубже в искореженное нутро, кручусь волчком вокруг своей оси. Где в этом доме я могу побыть одна? Куда? Куда? Куда уйти?

«Юрий Николаевич, я прошу, не надо, не режьте меня — я ничего Вам не скажу».

Я прячусь в угол, отворачиваюсь ото всех и на одно мгновение замираю. Не дышу, уставившись замыленным дебильным взглядом в идеальный стык двух стен. Прикусываю пальцы одной руки, а второй медленно раздираю ненавистное лицо. Эту несправедливую потерю я уже не перенесу…

— Оля, — он дышит в спину.

Черт! Все-таки заметил. Шевцов с опаской притрагивается к моим плечам и бережно сжимает:

— Что с тобой?

Не могу сказать. Если произнесу, то стопроцентно накаркаю беду.

— Девочка? Кто тебе звонил? Ты можешь мне сказать, я обещаю, что это останется только между нами…

— Помогите, пожалуйста. Я Вас очень прошу, я Вас умоляю… Дядя Юра, я… Пожалуйста. Помогите мне! Помогите же… Я на колени стану…

Резко разворачиваюсь с намерением присесть, но Шевцов идет на перехват — подставляет руки и на свою грудь укладывает. Очень сильно прижимает, шикает и укачивает, как беспокойное дитя.

— Тшш, моя рыбочка. Что с тобой? Что у тебя произошло? Нужна машина? — медленно говорит в мою макушку. — Подвезти? А куда? Скажешь?

Я, не говоря ни слова, просто положительно киваю и сухими губами шепчу:

«У-у-м-м-м-о-о-о-л-л-я-я-ю».

— Не плачь, ребенок. Баста! Я помогу…

Приблизительно через сорок пять минут после слишком агрессивного вождения по раскаленным улицам заснеженного города мы влетаем на парковку перед областной травматологией. Шевцов резко тормозит и глушит двигатель, отстегивает свой ремень и степенно обращается ко мне:

— Оля, мы приехали. Идем?

Не могу наружу выйти — сил просто нет, душа разорвана в клочья и маленькое сердце на острые куски разбито.

— О! Смирновы тоже здесь, — Юра указывает на машину отца Алексея. — Давай-ка, Климова. Подъем! Ну-ну, Оленька…

У меня, наверное, паническая атака. Я быстро-быстро дышу, но так же быстро задыхаюсь — спасительного воздуха просто не хватает. Я легкими его бездумно выжигаю. За что это? Твою мать, за что мне это все? Это перебор! Судьба и Бог остановитесь. Это страшно и противно всей сущности Природы — родители ведь не должны хоронить своих детей. Антонина Николаевна этого не вынесет, а Максим Сергеевич, его брат… И жалкая чахоточная я…

— Оль, — Шевцов пытается повернуть мое лицо к себе. — Посмотри на меня, девочка. Чего ты?

— Он погиб? — шепчу, прижав к груди свой дергающийся подбородок. — Умер? Настя сказала, что он разбился…

— Рано хоронить Алешку, Климова. Ты знаешь, — он откидывается на подголовник, — я давным-давно загадал одно желание. Смирный, гад, допек, вот я и решил, что изощренно отомщу детине. Хочешь расскажу?

— Тогда не сбудется, — сильно-сильно отрицательно качаю головой. — Пожалуйста, не надо, дядя Юра.

— Ну, как знаешь, Ольга! Имя у тебя необычное. Вроде бы не русское? Что-то там из Скандинавии — Хельга, Хольгер. Ольга и Олег?

Я не знаю!

— Великая! — он стряхивает головой, словно от спячки пробуждается. — Нет-нет. Погоди-ка! Это, кажется, Святая? Правильно? Или Священная?

Пожимаю плечами, вытираю нос и натягиваю шапку.

— Я, правда, не знаю, Юрий Николаевич! Отец так назвал, но имя свое не люблю…

— Очень жаль, очень жаль, девочка, — ждет, пока я неуклюже вылезу, пытается незло шутить и слегка кокетничает, подмигивая мне глазами. — Великолепный и Святая! Да вы, голубки, идеальная пара! Как дополнил бы Максик, начальничек мой Смирный, это вам не гребаный пятый номер, «дамы и господа»! Эх, где мой шаловливый тридцатничек! Мариночка, Мариночка, как они там без меня?