Я удивленно вскидываю брови и округляю глаза:

— Дружком у Нади? То есть, Алексей — счастливая щебечущая глупая подружка невесты?

— Странно, правда? Вот такой он человек. Душа компании. Так что у него есть, если можно так сказать, маленький предсвадебный опыт. Вернее, зная Алешку, он теперь считает себя непревзойденным гуру по свадьбам и долгосрочным семейным отношениям, — она аккуратно, практически не прикасаясь, трогает жемчужинки на обтачке. — Как будто слезки, Оля. Такая нежненькая красота!

Да уж гуру! По женскому белью ведущий специалист — не больше! Смирнов — бессовестный нахал и откровенный хам! За время своей вынужденной полуинвалидности он бесцеремонно перебирал одной рукой-лопатой все ящики с постельными делами, моими трусами и бюстгальтерами — все наружу вытаскивал и заставлял кое-что в его обязательном присутствии примерять. Комплекты на совместное будущее, видимо, подбирал!

«Леш, я занята. Давай потом поговорим».

«Я сейчас перезвоню, бессердечная одалиска!».

— Антонина Николаевна, прошу прощения я на одну минуту отойду, — приподнимаю юбку и задом направляюсь в примерочную.

Смирнова удрученно качает головой, с положительным подтекстом прикрывает веки, руками обхватывает себя за талию и возвращается на свое насиженное от долгого ожидания место.

А я внутри, за тщательно закрытой шторкой, расстегивая молнию на спине, осуществляю дозвон и сразу, не дожидаясь стандартных телячьих нежностей, с места нападаю:

— Что ты хочешь, Алексей? — шиплю.

— Шкучаю, — он странно шамкает, как старый дед.

— Ты что, маленький ребенок? Что ты там ешь?

— Не рычи, Смирнова. Яблоко жую, малыш, нагуливаю аппетит. Вот показала бы трусы, не было бы таких проблем. Прием?

Все просто, Алексей? Трусы — и ты, мой будущий муж, удивительно спокоен. Трусы — любимая сосочка-пустышка для Смирнова, та самая желанная маковая усыпляющая вода? Вот же…

— Я с твоей мамой, — бухчу, порыкивая. — Как ты себе вообще это представляешь? Господи, это же действительно какая-то болезнь…

— Зайди в примерочную. Ты уже там, душа моя?

— Переодеваюсь.

— М-м-м. Включи-ка видеосвязь, солнышко.

Разбежалась!

— Я уже надела повседневную одежду. Остынь, жеребец!

— Оль, мне что, тебя учить? Пару пуговичек расстегни на блузке. Лицо в кадр не подставляй — только грудь. Дождись моего утвердительного цоканья и фраз, что-то типа: «М-м-м, да-да», а потом спустись немного ниже. Там… Ты в чем сегодня? Юбка, брючки, джинсы…

— Может хватит?

— Пуговичка, замочек… Мне много не надо. Малы-ы-ыш?

Видимо, другого выхода нет!

— Если покажу, то ты…

— Я ж заведусь, Смирнова, и к твоему приезду буду в полной боевой готовности.

Не сомневаюсь и этого, если честно, уже боюсь. Нет-нет! На женское здоровье и отличный секс я сейчас не жалуюсь — спасибо препаратам, адекватным назначениям врача и мужской внимательности моего неугомонного жениха. Просто… Когда мы поженимся, то следующий этап очевидно будет проходить под лозунгом:

«А давай-ка, душа моя, сделаем малыша!».

— Алешка…

— Задолбал тебя? — с какой-то грустью, скорее обреченностью, говорит. — Извини, Оль. Тут, в этой твоей конуре, так скучно. Плохо, видимо, одиночество переношу, как та псина грызу ламинат, лезу рылом без разрешения в хозяйский холодильник, треплю диван и вхолостую трахаю подушку и одинокую кровать.

— Смирнов, — шепчу, оглядываюсь, перехожу на видео и, спустив верх свадебного платья, утыкаюсь грудью, заточенной в белоснежный балконет в экран мобильного телефона, — что ты на это скажешь?

— М-м-м! Твою мать, одалиска!

Это еще что значит?

Убираю экран от сисек и подношу к лицу:

— Не поняла.

— Еще раз покажи. Я не разглядел.

— Один раз — бесплатно, на остальное, Лешка, оформляется подписка, а потом после двадцатого апреля — устойчивое повышение цены. Надо было успевать…

Двадцатое апреля — день нашей свадьбы! Так типа ЗАГС решил! Смирнов, конечно же, настаивал на феврале:

«Чего тянуть? Я с ней хочу сидеть, лежать, ходить, бежать и спать! Что за порядки, в самом деле? Оль, я не передумаю, ты не подумай. Чего ты куксишься, одалиска? Мы все равно с тобой живем в одной квартире — я за это время еще успею надоесть, а ты меня, ду-ду, не выгонишь на улицу. Блин, да я тупо не уйду — раскорячусь всеми конечностями, хрен выпихнешь наружу!»;