— Ты хочешь детей? — и быстро добавляю. — От меня?

Лешка сглатывает и со стоном кривит лицо.

— Оле-е-е-е-чк-а-а-а.

— Ответь, пожалуйста. Ты хотел бы детей от меня?

Он прищуривается и опускает взгляд ко мне:

— Очень, детка. Очень, очень, очень… Я…

— У меня…

— Неважно. Стоп! Не надо.

— Погоди, — прикрываю тремя пальцами его губы, — тшш, не мешай. Я не смогу дальше двигаться, если сейчас не выскажусь. Потерпи немного.

Мы оба замолкаем и чего-то сверхъестественного в абсолютном вакууме ждем.

— Там, на маяке, у Пети. Ты помнишь, Алеша?

— Да, конечно, — спокойно подтверждает.

— Ты спросил: «Где твой ребенок, Климова, где твой сын?». Я разозлилась. Помнишь?

— Олечка, это не мое дело, у каждого человека есть прошлое, которое прошло. Так ведь?

— Я ответила, что у меня нет детей, — настырно продолжаю.

— Ты…

— Я солгала, Алеша. Вернее, недоговорила. У меня больше нет ребенка — так правильнее, так я должна была ответить. Но сыночек был! Он, — опускаю голову и прижимаю подбородок к самой шее, — умер, я бездумно и очень опрометчиво прокляла свою малютку. Пожелала ему смерти, и он в день своего страшного рождения… Ушел. Родился слишком крошечный и…мертвый.

Муж громко дышит. Не знаю как, но четко ощущаю эту мощь. Его грудная клетка бьет мне в спину, словно тараном прошибает, и пытается пронзить насквозь.

— Он сделал мне ребенка. По-другому и не скажешь. Пожалуйста, поверь, я этого не хотела. Делала все, чтобы не забеременеть, чтобы случайно этого не произошло, но… Дима не пользовался никакими контрацептивами, он или забывал, или специально в моем присутствии разрывал презервативы. Он…

— Сука гребаная! Больная тварь! Убью, — рычит.

— Тшш, Леша, пожалуйста. Перестань! Не надо.

— Убью его, убью.

— Он уже наказан, а ты не злись. Ну, — вытягиваю руки и закидываю ему на шею, не глядя, глажу густые слегка волнистые волосы, перемещаюсь на затылок, спускаюсь ладонями на уши, и шепчу. — Пожалуйста, тшш. Хватит! Я прошу.

Лешка утыкается носом мне в макушку и елозит губами по волосам. Цепляется зубами и щетиной — больно тянет и с корнем отдельные волосины выдирает.

— Я родила раньше срока. На нервной почве, видимо, началась родовая деятельность. В тот вечер я была одна. Не паниковала, не дергалась, взяла сумку, там были приготовленные вещи, проверила все документы, полисы и договоры, пересчитала отложенные деньги и спокойно вызвала такси. Все начиналось хорошо…

— Оля, душа моя, идем на лавочку.

— Нет! Я не сяду, просто не смогу смотреть тебе в глаза. Давай так, у речки, у этого бортика, с видом на бесконечный горизонт. Смирнов, ну потерпи меня. Может быть…

— Продолжай, любимая, — опускается лицом мне на плечо и бережно трется об меня своей щекой.

Я прикрываю глаза и вспоминаю в мельчайших подробностях то, что тогда в том жутком родильном доме произошло.

— А там… Господи, Алешка! В предродовой палате я познакомилась, — громко сглатываю, всхлипываю, икаю и с громким ревом произношу, — с его первой, настоящей, женой. Она рожала в тот же день, там же и на тех же условиях! Это невыносимо. Врачи все повторяли ее фамилию: «Черненькая, раскрытие неполное, подождем еще. Черненькая пора прокапаться, наверное…».

— А ты? Как ты поняла, что это она…

— Эта баба постоянно звала его. Обвиняла, ругала, посылала далеко и на все буквы алфавита. Мол, он, скотина, сделал малыша, а сам смылся, чем-то занят, висит, подлец, на телефоне, и ждет поздравительного звонка. А я ведь не меняла фамилию, Алеша. Единственное мое условие, которое он не смог опротестовать! Категорически! Отказалась наотрез! Я разодрала ему лицо, но проявила настойчивость хотя бы в этом. М-м-м… Эта женщина кричала, словно на скотобойне. А я заткнулась, закусив губу, терпела и ждала, когда ж ее переведут в родильный зал. Ей-богу, это было просто невыносимо…

— Я все понял, детка. Ты можешь не продолжать…

— … Она скулила, что ее муж — великий мужественный пожарный, что он сейчас выполняет свой профессиональный и служебный долг. Сволочь! Сволочь он! Чертов шизофреник! Спал идиот с обеими, детей сделал… Ладно ей! А мне? Мне-то за что? Если не хотел меня, питался местью, и не планировал дальнейшую совместную судьбу. За что?

Алешка силой разворачивает меня к себе лицом и зажимает голову в огромных лапах:

— Ты ни в чем не виновата! Не твоя вина.

— Я ведь терпела, на что-то рассчитывала, ждала чего-то… Алеша!

— Мы все такие, Оль, все! Абсолютно! Без половой дискриминации. Неважно в штанах или юбке, мы ждем облегчения, взаимопонимания, любви, в конце концов.

— Мой шрам. Там, — глаза вниз опускаю, — ты понимаешь?

— Я знаю, что это, малыш. От операции, кесарево сечение. Я прав?

— Да-да. Он родился мертвым, Алеша. Он умер, находясь в гнилой утробе своей недоматери. Я — долбаная плохая сука-мать! Ты знаешь, как я его ругала и била себя по животу, как я желала ему смерти, знаешь, знаешь? Я возненавидела собственного ребенка, а он, несчастный, нелюбимый, разрывал меня изнутри, словно прекрасно понимал, что его ждет при появлении на свет. Я бы… Я бы удавила его вот этими руками… Господи! Я — жестокая дрянь! Убийца…