— Вы из-под земли уже не выберетесь, — желчно произнёс я. — Да и не стану я вас хоронить. Не заслужили.

Внутри клокотала ярость, саблю я держал железной хваткой. Напротив меня осталось четверо, и против одного это, пожалуй, многовато, но я был дворянином, воином, сотником, а они — обыкновенными татями, крестьянами, взявшими в руки дубины и топоры. И я уже видел, что уверенности в победе у них изрядно поубавилось.

— Гойда! — рявкнул я, пришпоривая кобылу.

Уставшая, но верная Гюльчатай послушно сорвалась с места, я вскинул саблю, рубанул с оттяжкой одного, другого. Первому снёс полчерепа, другой вскинул дубинку, защищаясь, и лишился сразу всех пальцев, когда клинок проскользнул вдоль дубины. Третий благоразумно бросился в кусты, а четвёртый попытался кинуть в меня топор, оставаясь безоружным, но промахнулся. Я вовремя прижался к лошадиной гриве, и топор пролетел сверху. Этого метателя я полоснул поперёк груди, а потом взялся за лук, чтобы пристрелить последнего, который ломился через заросли, но бандит ушёл раньше, чем я оказался готов к выстрелу.

Сердце бешено колотилось, я выпрыгнул из седла, свирепым взглядом уставился на единственного выжившего, который зачем-то пытался отыскать в снегу обрубки своих пальцев.

— Кому служите? — прорычал я, приставив окровавленную саблю к его носу.

— Не губи, боярин, Христом-богом молю! — забормотал тать.

От этих его слов мне, наоборот, захотелось ещё сильнее его прибить. Но я пока сдержался.

— Служите кому? Говори, собака! — рыкнул я.

Если начнёт сейчас причитать, что старшой договаривался и вон он лежит, точно зарублю на месте.

— Старицкому! Владимиру Андреичу! — взвыл бандит, прижимая к груди кровоточащие культяпки. — Велено было выкрасть тебя!

— Это ещё зачем? — хмыкнул я.

— Того не ведаю! — признался он.

Я вытер саблю от крови, бросил в ножны, посмотрел ещё раз на откровенно струсившего разбойника. Взять бы его за шиворот, да в Разбойный приказ, на дыбу…

— А если иначе спрошу? — прищурился я, вытаскивая у него из-за пояса его собственный косарь.

— Клянусь, не знаю того! — он даже вскинул руку, чтобы перекреститься, но вместо этого уставился на отсутствующие пальцы.

— Какие ещё приказы были? — спросил я.

— Выкрасть и в Старицу доставить, — сказал он. — Коли получится, то живым.

— Видишь, не получилось, — процедил я.

Если бы этот негодяй повторил свои слова перед царём, или хотя бы перед кем-то из царских воевод, или даже перед губным старостой, то это неслабо пошатнуло бы позиции князя Старицкого в глазах Иоанна. Как же, приказал своим людям выкрасть целого сотника, царского человека. Старицкий бы, конечно, непременно выкрутился, мол, не выкрасть приказал, а пригласить, да поняли его неправильно, но зная подозрительность Иоанна, осадочек бы всё равно остался.

Однако тащить его куда-то, тратить на это драгоценное время, задерживаться… Такой роскоши я себе позволить не мог. Мне нужно было спешить, если я хотел вернуться в Псков до Рождества.

Поэтому я без всякого сожаления ткнул бандита косарем в горло. Вжик, уноси готовенького. Он захрипел, повалился на снег, обильно орошая его алой кровью. Я же подошёл к лошадям.

Лошади мои от густого запаха крови дурели, испуганно пятились назад, фыркали, так что пришлось подойти к каждой и успокоить персонально, пошептав на ушко несколько ласковых слов. Гюльчатай пришлось расседлать, она и так здорово поработала, показав себя настоящей боевой лошадью, и даже получила за это пару раз дубинкой, поэтому я перекинул седло на мерина.

Трупы я обыскал, оттащил в сторону от дороги. Взять у этих разбойников было нечего, но я искал не золото, а письменные инструкции или что-то в этом роде. Не нашёл. И поэтому, забрав свой кистень и ещё раз окинув задумчивым взглядом место побоища, залитое свежей кровью, поехал дальше. Мне казалось, будто я что-то упустил, но я так и не вспомнил, что именно.

И я вновь погрузился в рутину однообразной скачки, с каждым шагом понемногу приближаясь к Можайску и царю. Не уверен, стоит ли вообще докладывать об этом происшествии. Мне оно казалось ещё одной мелкой неприятностью на пути, к тому же я отделался лишь парой синяков.

В день проезжал гораздо больше, чем с обозом, чуть ли не вдвое больше. Разве что снова ехать пришлось на двух лошадях, Гюльчатай я больше не седлал. Проехал Торопец, обогнул стороной Ржев, к которому подъехал посреди дня, и терять время, ночуя в городе, я не стал, предпочитая останавливаться на ямах. От Волоколамска повернул к югу. Можайск был всё ближе и ближе.

На ямах и постоялых дворах до меня вновь доходили обрывки слухов. Царь в Можайске, царица слегла. Правда, передавали эти слухи всё больше шёпотом, то и дело добавляя выдуманных подробностей про чёрное колдовство, порчу и всё тому подобное.

В порчу я не верил, но сведения и без того были интересные и полезные. Они доказывали, что я еду не просто так, что я еду не зря.

И к можайским стенам я подъехал вовремя. Царь и царица были ещё тут, как сказал мне один из городовых стрельцов.

После нескольких дней непрерывной скачки жутко болело всё тело, особенно ноги и задница, на которых я натёр мозоли в тех местах, где вообще думал их быть не может. Сразу же к царю идти я не рискнул, да и время близилось к вечеру, так что я снял жильё на постоялом дворе в посаде, хорошенько пропарился в бане после долгой дороги, отоспался, и только на следующий день поехал ко двору воеводы. Если царь в городе, то непременно там.