— Князю передашь, — приказал он. — И после похода… Тебя с вестями жду. С хорошими-ли, с плохими, всё одно гонцом тебя назначаю. Коли голову не сложишь.

— Хорошо, государь, — я принял письмо из его рук и склонил голову.

Он отпустил меня усталым взмахом руки, и я вышел в коридор, оставляя царя наедине с его мрачными думами. Теперь мне предстояло ещё несколько дней бешеной скачки. Моя сотня наверняка уже там, в Пскове, стало быть, и мне пора ехать.

В коридоре, уже у самого выхода, я столкнулся с Алексеем Адашевым и отцом Сильвестром, которые молча прошли мимо меня. Адашев покосился неприязненно, Сильвестр прошёл, задрав нос.

Уже на улице, у ворот, где стояли караульные, я увидел того, кого увидеть совсем не ожидал.

— Да вот же он! Душегуб! — воскликнул недобитый тать, один из той пятёрки, что устроила мне засаду. — Побратимов моих убил, ограбил, я чудом уцелел, кустами ушёл!

Все взгляды разом обратились на меня. Я положил руку на саблю, выпрямил спину, глядя на этого мерзавца. Караульные явно не знали, что делать.

— Ты как посмел в город явиться, тать? — процедил я.

— Да что же вы, люди добрые! Хватайте его! — воскликнул он.

— Сейчас разберёмся, — сказал один из воинов. — Воеводу зовите.

— Этот гусь… Вместе со своими дружками на тракте на меня напали, — сказал я. — С топорами кинулись.

— Врёшь! Поговорить с тобой хотели! — воскликнул тать. — А ты с саблей на нас!

— Видоки есть тому? — спросил у него караульный.

— Я тому видок! — выпалил тать.

Я вздохнул, потирая переносицу и чувствуя, как во мне нарастает желание зарубить этого мерзавца прямо тут, чтобы он не отнимал у меня драгоценное время. Но это уже и впрямь будет убийством.

На двор вышел здешний воевода, сердито наморщил брови. Это был достаточно молодой человек, с аккуратной светлой бородой, и его, судя по жирным пятнам на пальцах, выдернули из-за обеденного стола.

— Что тут у вас? — хмыкнул он.

— Здрав будь, княже, — первым произнёс я. — Клевещут, вон, на государева человека.

— Душегуб это! — вскрикнул разбойник. — Убивец!

Воевода поиграл желваками, посмотрел на меня, на доносчика, снова на меня.

— В холодную обоих, — приказал он, отряхивая руки. — По раздельности.

— Воевода! — повысил я голос. — Мне в Пскове быть надо! Ливонца воевать! А не в холодной у тебя просиживать!

— Как это в холодную? — удивился тать.

Воевода, похоже, просто не в курсе, кто я такой и откуда только что вышел.

— Князь! Некогда мне тут с тобой сыск учинять! — произнёс я. — Слово тут против слова, моё, человека царского, и его, татя лесного! Ты кому веришь?

— Никому, — проворчал воевода.

Меня обступили стрельцы. Силу не применяли, но подошли вплотную, до неприличного близко.

— Саблю, боярин, — попросил один из них. — От греха подальше.

Я злобно глянул на воеводу, снял саблю с пояса. Спорить с ним смысла не было, только зря нервы мотать. Всё равно скоро выпустят. Я, конечно, предполагал, что после встречи с царём могу отправиться за решётку, но не думал, что это произойдёт вот таким образом.

Меня, однако, отвели в какую-то затхлую комнату, видимо, чтобы не нарываться на неприятности, бросая меня в здешние казематы. Ничего лишнего, только стол, кровать с тонкой периной, маленькое окошко. Я растянулся на холодной перине и уставился в потолок, используя любую возможность для отдыха перед ещё одним долгим путешествием.

На воеводу я не обижался, человек просто делает своё дело, перестраховываясь просто на всякий случай. Не каждому воеводе вообще доводится принимать вот так у себя в гостях царя. Воевода и так на нервах.

Я даже не заметил, как заснул. Проснулся, когда у меня над душой стоял хмурый донельзя воевода.

— Никита Степаныч, — сказал он.

Откуда-то уже и имя вызнал.

— Как есть скажи… Порубил ты его дружков? — тяжело вздохнул он.

— Татей лесных, — поправил я его, подавив широкий зевок. — От которых защищался. Али мне надо было лапки кверху задрать и оружие бросить?

— Он божится, что ты первым напал. Крест на том целовал, — сказал воевода.

Крест целовать — это серьёзно. Такими жестами просто так не разбрасываются, и либо тать на самом деле уверен, что они хотели просто поговорить, хотя поговорить со мной они могли и на почтовой станции, за ужином, либо этот мерзавец просто тянет время.

— Ну раз крест целовал… То и на Божий суд выходит пускай, — сказал я, поднимаясь с перины. — Некогда мне, воевода, прости, имени твоего не ведаю.

— Князь Катырев-Ростовский, — поморщившись, сказал воевода.