– Стоит заметить и ту странность, что если бы твоя судьба подошла к краю полотна и далее ей, как и всем, положено было отправиться сквозь преграды, испытания, – он дёрнул подбородком в сторону стены, откуда наперебой раздавались стоны, – прежде чем я бы определил – достойно ли прожита жизнь в Яви, чтобы вновь давать добро на новый лик, то ты бы очутилась в моих владениях иным образом.

Чернобог продолжал сверлить её взглядом, в котором плескалось множество эмоций, кои она не могла разглядеть чрез чернь его внимательных очей.

– И всё же ты здесь, – прикусив губу, констатировал он.

Зеленоокая долго перебирала слова и всё произошедшее в голове, а молчание меж двумя затянулось, но потом она выдала странный вопрос, не относящийся к беседе, чем вновь вызвала интерес у мужчины.

– Зачем ты веселился, когда моя изба горела? – с обидой выдала Дана.

Ходила по деревне молва, что умел чёрный бог принимать облик ворона, дабы приходить в Явь и выбирать грядущие жертвы для того, чтобы забрать в своё царство. Но даже несмотря на то, что в её головушке родилась эта сопоставившаяся мысль, она скорее уповала, что это всё же сон и происходящее здесь является шуткой, а сама она лежит где-нибудь подле провалища без сознания, или вовсе… в самом овраге.

– Прозорливая, – довольно отметил он, – а как мне не радоваться? Я же бог разрушения. Всё, что подходит к концу – мне доставляет удовольствие, питает.

В его руках появился чудной для Жданы продолговатый предмет. Стоило ему лишь щёлкнуть пальцами, кончик трубочки зажегся огнём, Чернобог поднёс это ко рту, а после стал выпускать клубы дыма. Объект дополнял образ владыки Нави, вкупе с ним он выглядел любо для взора деревенской.

– Выходит, всё правда и ты – именно тот, кто губит… всё что живо и душу имеет и что не под властью люда простого?

Девушка с презрением прищурилась, вспоминая смерть матушки, что, получается, это он забрал её! И как молодой несладко приходилось, когда любые ненастья что губили кого-то или что-то, беды – всё списывали на её проделки, а на самом деле выходило так, что это его рук дело?!

В думах возникли туманные воспоминания, как дети никогда не желали с ней играть, обзывали юродивой, ведь так им устанавливали мамки да отцы. А как только хворь какая касалась их дитяток, так наравне с буйным ветром тащили детей лечить к Марье. Матушка лечила, бескорыстно, ведь не могла отречься от своего рода и умений, а потом всё повторялась вновь. Следом внезапной нежданностью из памяти всплыло как матушка до каких-то пор запирала её в темнице во время работы, а уже позже, когда Дана стала старше и об этом вопрошала, то объясняла это ей тем, что уж больно дочка слыла любопытной и мешала таинствам. Только после того, что привиделось Ждане на чердаке, её обуяли крепкие сомнения, что причина была в этом.

Но как только Ждана хотела было разомкнуть уста и начать бранить душегуба, он стал говорить тише, словно высказывал что-то личное.

– И всё же люди стали забывать… что без разрушения не будет новых начал. Без горького поражения не случится далее долгожданная победа, без перенесённой болезни – не будет крепче ребёнок, если не рассорятся двое – не встретят они себе родных по душе, или… если дитя останется в чреве матери и не будет разрушен его прежний мир…

Пока он говорил, пуская клубы дыма, его глаза были спокойно прикрыты, но, когда трубочка стала совсем маленькой, он хладнокровно затушил горящий кончик о свою ладонь как бы завершая свой ответ.

– Если что-то угасает – то так тому и быть! – погружаясь в свои думы произнёс серебровласый натужно улыбнувшись, но что-то было чуткое в его эмоциях и словах, сказанное прямиком в самое её сердце.

– К слову, – мелодичный низкий голос дал хрипотцу и, прочистив горло, тем самым растягивая паузу, утвердил: – нам стоит общаться более неформально, раз уж ты оказалась в моих владениях. А пока я раздумываю что же мне с тобою делать, можешь спросить то, что интересует…

Девушка раздражённо потянула носом сухой воздух и с трудом кивнула головой.

– Зачем я здесь?

– Начну с того, что я существую в каждом, как тёмная половина души, однако есть, конечно, и сторона света, – приложив указательный и большой пальцы к подбородку, он задумчиво смотрел рассеянным взглядом куда-то вдаль.

Обернувшись, оказалось, что Ждана не заметила непомерно огромного окна, расположенного позади нее. Картина выглядела устрашающей. В самом конце досягаемого, примерно за две версты от владения Чернобога, возвышался до самого неба тот самый непроходимый лес из девяти широких дубов, о коих ходили поверья, что это первое испытание в мире Нави для тех, кто только попал сюда. Следом, уже ближе, огромной дугой растягивался над огненной рекой Смородиной – Калинов мост – второе и третье испытания. Десятки людей пытались перейти по раскалённой докрасна переправе, беспомощно хватались за ветви кустов смородины, что обрамляли реку, и, не выдерживая боли и мучений, отчаянно бросались в бурлящую смрадную реку в надежде переплыть, да так там и варились, вскидывая руки к небу в мольбах о помощи. По другую сторону стены второе окно являло место, где не так давно была она. Яркие огонёчки шныряли туда-сюда, но, если совсем приглядеться, оказывалось что это совсем не светелки, а бесплотные мертвецы с изуродованными лицами, покалеченными телами и до жути страшными гримасами.

Ждану начало лихорадить, она боялась повернуться на того, кто невзрачно наблюдал за происходящим в стороне моста, как за чем-то обыденным.

– Если душа чиста, легка и человек никогда не совершал гнусных злодеяний, то его душа пролетит весь путь словно невесомое пёрышко и при этом не почувствует ничего кроме освобождения. Те, кто там – находятся в этом месте заслуженно, сразу обретая именно такой вид, нежели твой случай. А вообще… будь черствей, тебе ли не знать…

В голове продолжали крутится образы страдающих, а Чернобог продолжал: