– Сам с усами. В кино водит? – упрямо продолжает свой допрос.

– Да.

– На последние ряды не садись. Полезет целоваться.

Смеюсь.

– Нечего гоготать, Ольга! Это ж как пить дать! Я и сам в молодости всегда так делал.

– Дед… – журю интонацией.

– С бабкой твоей невыносимой впервые там губами приложились.

– Ты не рассказывал...

– Семнадцать мгновений весны смотрели.

– А мы на прошлой неделе ходили в Москвариум. Знаешь, как там здорово? Дельфины, акулы, нерпы, скаты, – вдохновлённо перечисляю.

– Оль, ну ты чё рыб не видела? Я всё детство таскал тебя с собой на рыбалку. Окуня вытащили какого, помнишь?

– Это другое. Там так красиво… – губы снова непроизвольно растягиваются в улыбке. – Дед, а ещё мы летали в аэродинамической трубе. Так здорово! На тебя спецкостюм одевают, инструктор показывает, как держать ноги в полёте. Взмываешь вверх и под куполом паришь. Так круто!

– Аэродинамическая труба. Жуть какая. Засосёт ещё куда-нибудь. У твоего мажора совсем мозгов нет? Такую херь придумать.

– Ну дед! Он так старается. Постоянно что-то придумывает. Москву мне показывает. Мы много гуляем.

– Шапку и тёплые колготы не забывай носить. Заболеешь ещё, с прогулками этими.

– Тепло одеваюсь, не переживай.

– И это, Оль… Голову там совсем не теряй. А то вон расплылась вся, про Москаля своего рассказывая.

– Перестань.

– А коли не устоишь, – прочищает горло, – о будущем своём думай. В полёте всегда необходим скафандр. Ты понимаешь о чём я?

– Боже, дед, пожалуйста, остановись!

Ощущаю, как адски начинает жарить щёки.

– Оля, это важно. Иначе всё потом вылетит в эту… как её… аэродинамическую трубу. И медаль, и МГУ твой.

– Так, всё. Слышу, пришла Сенька.

Я не вру. Дверь на самом деле хлопнула.

– Будем ужинать. Потом созвонимся, ладно? Береги себя. Пока, люблю тебя, – сбрасываю вызов.

Пипец! В полёте необходим скафандр!

Качаю головой, наливаю себе водички в стакан и выпиваю его залпом.

Ну даёт…

– Сееень?

Чего эт она сюда не идёт?

Выключаю плиту, отставляю сковороду на другую конфорку и иду в нашу комнату.

Там и застаю подругу. Переодевается в темноте. А ещё шмыгает носом. Плачет?

Сеня плачет???

– Эй, что случилось? – спрашиваю обеспокоенно, шагнув за порог. – Сенька…

С ней крайне редко происходит нечто подобное. Так что это меня, мягко говоря, настораживает.

– В кофейню заявился мой папаша, – рассказывает она тихо.

– Зачем? Приехал проведать?

Она усмехается, натягивая на себя пижамные штаны.

– Не смеши, наивняк ты, Оль. Ему понадобились бабки. Он должен кому-то круглую сумму. Занимал то ли на выпивку, то ли ещё на что. Не удивлюсь, если опять подсели с матерью на какую-то дрянь.

– Кошмар. И у него хватило наглости, просить деньги у тебя?

– Если бы только просить, – она выходит на свет, и я приоткрываю рот.

– Сень…

– Он попытался забрать их из кассы. Можешь себе представить, до чего опустился?

– Он тебя ударил? – в шоке смотрю на опухшую красно-синюю скулу.

– Я пыталась помешать ему. Вот и получила…

– Какой урод! – подаюсь вперёд, обнимаю её и поглаживаю по спине.

– Да ничего нового собственно. Есть что-нибудь холодное? Поздно, наверное, прикладывать, но печёт жуть.

Телом ощущаю, как она дрожит, и всем сердцем начинаю ненавидеть её отца. За то, что вновь посмел поднять на неё руку.

– Идём, там есть замороженная тилапия, – веду её на кухню. Открываю морозилку, достаю упаковку с рыбным филе, оборачиваю тонким полотенцем и протягиваю ей. – Вот, держи.

– Спасибо.

Сеня усаживается на стул и прикладывает холод к саднящей щеке.

– Это произошло при посетителях? – осторожно интересуюсь, глядя на неё с сожалением.

– Естественно. Плевать он хотел на то, что вокруг люди.

– И что же? Никто не вмешался?

Моему возмущению нет предела.

– Вмешался, – она поджимает губы и опускает взгляд. – Человек, от которого я меньше всего этого ожидала.

– Кто?

– Кто-кто… Разумовский! Они с Сухоруковым твоим сидели за дальним столиком. Богдан ушёл в туалет, а этот... всё видел.