– Мало ли, что кому не нравится. Я люблю Олю. Придётся родителям смириться.

– Хера се заявочка… – резко останавливается у двери и оборачивается.

– Да, вот такие пироги. Всё немного сложнее, чем ты думал.

– Отстой, – заключает расстроенно.

– Пошли уже, – подталкиваю его вперёд.

Хоровод колокольчиков приветственно звякает. В нос ударяет аромат зерён и сладостей.

Проходим в зал.

– Привет, Сенька, – здороваюсь с девчонкой, работающей за стойкой.

– Привет. О, нет, – разительно меняется в лице, заметив Разумовского, стряхивающего с волос снег. – А я так надеялась, что его сожрут мальдивские акулы… – забавно кривит моську.

– Тебя ещё не выперли? – Эмиль убирает руки в карманы и выдаёт этот свой хорошо отрепетированный показушно-презрительный взгляд.

– Или пусть бы ядовитая медуза укусила... — продолжает она рассуждать вслух. – Или болезнь какая-нить неизлечимая атаковала.

– Всё ещё варишь свой стрёмный кофе? – фыркает он.

– Не начинайте… – возвожу глаза к потолку.

– Да брось, Богдан, я ваще не в обиде. Какие гости, такой и кофе! – произносит холодно, протирая тряпкой стойку. – Ужасный загар, кстати. На его фоне твои зубы смотрятся нелепой сортирной керамикой, – это она уже к Эмилю обращается.

– Завидуй молча. Тебе на такую пасть за всю жизнь не заработать, – прилетает ей в ответ рикошетом.

– И слава Богу.

– Не могу вспомнить… – друг прищуривается. (Сто процентов щас выдаст очередную колкость). – До моего отлёта ты выглядела также дерьмово или сейчас стало хуже?

Перегибает. Всё с ней нормально. Разве что бледновата, да круги под глазами.

Сеня натянуто улыбается и склоняет голову набок.

– Получаешь зарплату, могла бы привести себя в порядок. Как никак, с людьми работаешь.

– Не всегда с людьми. Иной раз таких упырей обслуживать приходится, – язвительно отзывается девчонка.

Один один.

– А ты чего это не в шубе? Неужто встал на путь истинный?

– Ещё не присмотрел новую, – его голос, словно сухой лёд.

– Печально. Ничему тебя жизнь не учит, Разумовский, – она отходит, чтобы помыть руки. – Если что, будь готов к новому пикету. За мной не заржавеет. И, поверь, на этот раз я соберу куда больше, чем сотку сторонников.

А вот это Сенька зря. Тогда она знатно выбесила Эмиля, устроив у его дома целую демонстрацию. С представителем защитников природы и журналистами.

– Слушай ты, предводитель зелёных недоделанный, – он делает пару шагов вперёд и опирается ладонями о стойку. – Не испытывай моё терпение. Посмеешь выкинуть нечто подобное снова…

– Я предупредила.

– В порошок сотру, – угрожающе сдвинув брови, обещает ей он.

– Что ж. Буду ждать с нетерпением, – абсолютно спокойно отзывается Олина подруга.

– Ты доиграешься, дура. Отвечаю.

– Пока твоя семейка убийц не расстанется со всеми своими шубами, я не угомонюсь. Знай.

– Тебе же хуже.

– Переживу.

– Не факт.

– Ладно, заткнись. Говори, Богдан, зачем явились, вы тут не одни, – она становится за кассу и выжидающе на меня смотрит.

– Да, эм… Нам нужна выпечка и кофе.

Всё перечисляю, а Разумовский тем временем продолжает с ненавистью смотреть на Сеньку.

– Как будто для Лёхи, он этот штрудель вишнёвый обожает, – аккуратно складывает наш заказ в бумажные пакеты. – Где он ваще? Пропал совсем.

– Ему не до тебя, – бросает Разумовский.

– Лёха занят новой программой. Нам надо сдать её в кратчайшие сроки.

– Ясно. Оплата картой?

– Да, – прикладываю её к терминалу.

– Прошло. Сейчас кофе сделаю.

– Где остальные? – Эмиль осматривает помещение кофейни, однако кроме посетителей, никого из работников нет.

– Я одна, так что ты в пролёте.

Ну, что б вы понимали, Разумовский после одного памятного случая отказывается пить то, что приготовлено руками этой девчонки.

– Плевать. Куплю в другом месте.

– Какая жалость… А я уже планировала подсыпать туда крысиный яд, – подходит к кофемашине.

– Ребят, вы бы уже завязали со своей враждой. Реально, сколько можно? Вы же взрослые люди.

– Боюсь, это невозможно. Меня от неё воротит.

– Это взаимно, придурок.

– Хватит вам.

Не знаю, сколько бы продолжалась эта их перепалка, если бы не случилось следующее.

– День добрый, – с нами здоровается какой-то мужик неприятной наружности.