— Отлично, тогда я продолжу, — удовлетворенно кивнул князь Трубецкой, снова обращаясь с экрана к своему коллеге, великому князю Михаилу. — К примеру, мои экипажи выучкой и профессионализмом ничем не уступают командам Самсонова, а возможно, в каких-то моментах и превосходят их. К тому же у многих из нас в составе личных эскадр также находятся корабли из регулярных дивизий, которые составляют костяк всего подразделения и являются его основой и опорой в сражении. Разве у вас, князь, не так?

Никита Львович говорил с жаром, стараясь убедить не столько других, сколько самого себя. Ему отчаянно хотелось верить, что их силы способны дать достойный отпор врагу, несмотря на все недостатки и просчеты. Великий князь Михаил задумчиво кивнул, признавая справедливость слов Трубецкого. Да, в их эскадрах действительно было немало опытных, закаленных в боях кораблей и экипажей.

— Хорошо-хорошо, может с тем утверждением, что наши подразделения намного слабее, я и погорячился, — начал оправдываться Михаил Александрович, выслушав отповедь своего приятеля. Он нервно провел рукой по волосам, словно пытаясь привести в порядок не только прическу, но и собственные мысли. В глубине души князь понимал справедливость упреков, но тревога, снедавшая его изнутри, требовала выхода. — Но вы же не будете отрицать, что, находясь в первой «линии» построения, мы оказываемся в самом эпицентре сражения и по итогу понесем самые большие потери. Многие из вас, господа, уже участвовали в подобных крупных космических баталиях. Вспомните, что после каждой подобной битвы представляет собой авангард оборонительного построения? От него практически ничего не остается. То же самое ждет и наши с вами дивизии, если мы будем продолжать здесь стоять как бычки на убой, ожидая своей участи…

Михаил Александрович обвел взглядом лица собравшихся, ища в них понимание и поддержку. Но большинство адмиралов смотрели на него скептически, с плохо скрываемым неодобрением. Они слишком хорошо знали цену войны и не питали иллюзий относительно своей участи. Каждый из них давно смирился с мыслью, что в любой момент может погибнуть, исполняя свой долг. И уж конечно, никто не собирался бежать с поля боя, поддавшись малодушию и страху. Князь тяжело вздохнул, осознавая всю бесплодность своих попыток переубедить боевых товарищей. В конце концов, они все были здесь по собственной воле, движимые чувством чести и верности присяге.

— Адмирал Дессе — опытный космофлотоводец, и я уверен, что Павел Петрович будет вовремя ротировать подразделения во время боя, держа руку на пульсе, — веско произнес Козицын, глядя прямо в глаза Михаилу Александровичу. В его голосе звучала непоколебимая уверенность человека, не раз смотревшего в лицо смерти и научившегося принимать ее как неизбежность. — И как только какая-либо из наших дивизий понесет серьезные потери, адмирал заменит ее на свежее подразделение из резерва союзного космофлота. Это аксиома при ведении сражений. Так поступают всегда, и это не зависит от симпатий или антипатий к кому-либо из нас… От своевременной ротации в секторе боя зачастую зависит исход космической битвы, поэтому не стоит беспокоиться, господин Романов, и тем более подозревать столь уважаемых космофлотоводцев в неком злом против вас умысле…

Козицын говорил спокойно и размеренно, словно читал лекцию нерадивому студенту. Но за внешней невозмутимостью вице-адмирала скрывался острый ум стратега и богатый боевой опыт.

— Я согласен с Василием Ивановичем, — неожиданно подал голос вице-адмирал Илайя Джонс, чья русско-американская дивизия стояла четвертой рядом с дивизиями Трубецкого, Козицына и Романова в первой «линии» построения союзной эскадры. — Ваши опасения, Михаил Александрович, напрасны — никто не намеревается подставлять вашу дивизию под уничтожение. С каждой следующей волной атаки противника мы будем отходить в резерв, уступая место свежим подразделениям…

Великий князь вздохнул и обвел взглядом лица собравшихся. И где-то на границе сознания Михаила Александровича всплыли давно забытые слова старинной молитвы:

«Господи, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, терпение — принять то, что я изменить не могу, и мудрость — отличить одно от другого. Да будет на все воля Твоя, и да свершится предначертанное…»

С этой безмолвной молитвой на устах упавший духом великий князь обратил свой взор к голографической карте, где разворачивалась стратегическая диспозиция грядущего боя. Где серые и синие огоньки уже сходились в смертельном танце, прочерчивая светящиеся траектории на угольно-черном бархате космоса…

— К тому же нас так много, джентльмены, — Илайя кивнул на тактическую карту за своей спиной, где на голографическом изображении сейчас маневрировало и передвигалось в пространстве полтысячи кораблей союзников. — Что я даже рад оказаться в авангарде, в отличие от третьей «линии», корабли которой и вовсе не сумеют принять участия в данном сражении.

Джонс говорил с нескрываемым азартом, и в его голосе звучали нотки предвкушения грядущей битвы. Как истинный воин, он жаждал оказаться в самой гуще событий, там, где решались судьбы и вершилась история. И пусть даже это означало смертельный риск — разве не ради таких мгновений стоило жить и сражаться?

— Действительно, Михаил Александрович, не поднимайте панику, — отмахнулся Никита Львович Трубецкой, небрежным жестом поправляя иссиня-черный мундир с золотым шитьем. В каждом движении князя сквозила порывистость и лихость, словно в предвкушении грядущей схватки. — Нас в секторе так много, что я думаю, Самсонов даже не решится на атаку. Атаковать будем мы, и поверьте, корабли диктатора побегут после первого же нашего навала…

Трубецкой говорил с энергией и напором, в его словах звенела неколебимая вера в собственные силы и непоколебимая решимость. Казалось, сама мысль о поражении или отступлении была для него немыслима и кощунственна.