– Знаешь, я вот тоже.

Здесь, на бетонной дороге, которая пусть и была разбита, сидеть было хорошо. Потому что Древний Город остался вдали, потому что по обочинам росли живые цветы и трава, здесь удивительно свежим после затхлого в Курасте ощущался воздух.

Мы вернулись ни с чем. Но мы радовались тому, что просто вернулись к машине, что можем отправляться на ней домой.

Поднимаясь с асфальта и отряхивая зад, я бубнила:

– Какое счастье… Родной руль, родные педали… Скоро будут родные дома.

– Радио, музыка…

Алану я пригрозила пальцем.

– Только не пой больше!

– Я умею и по-другому.

– Не сегодня.

– Ладно-ладно, не сегодня.

Поднявшись, Алан тоже отряхнул зад. Посмотрел в сторону Кураста, разочарованно качнул головой – мол, не всегда все сбывается так, как хотелось бы.

Я нажала на кнопку брелка, снимая сигнализацию.

Как только мы въехали в город, возникло ощущение, что «что-то не так».

На той бетонной дороге, ведущей в Кураст, был день. Здесь царил поздний вечер – такого не должно было случиться. Портал всегда выбрасывал «гостей», не сдвигая временные промежутки.

Ощущение «что-то не так» усилилось, когда мы пересекли порог Бюро. Мигали принятыми сообщениями селекторные кнопки стационарного телефона. Куда так же переправлялись звонки с наших сотовых. И на моем сотовом пропущенных было шесть.

– Уважаемая Розмари, – вещал напряженный голос Кренца на автоответчике, – вы говорили, что обработаете экспонаты быстро, вернете нам, но прошла почти неделя. На меня давит владелец, пожалуйста, свяжитесь со мной…

Волосы на моей голове зашевелились.

– Почти неделя? Мы их забрали, восстановили за два дня, собирались сгонять в мертвый город, после все вернуть… Сколько мы отсутствовали, Ал?

Тот сначала исследовал наручные часы, после настенный календарь. Хмурился.

– Четыре дня.

– Четыре дня?!

– Да, поэтому «почти неделя». Выходит, мы держим у себя эти побрякушки шесть дней.

– Четыре дня? – я не могла прийти в себя. – Эти чертовы «пирамиды» забрали у нас столько времени?

Почему-то было обидно.

Я уже тогда чувствовала, что в тех местах нелады со временем, но куда подевались почти сто часов, когда мы от силы должны были потратить двадцать?

Давили усталость и разочарование, они усилили драматический эффект.

– Хорошо, что не сорок, Анна, и не четыреста…

Мой напарник пытался быть оптимистичным.

Но то были мои утра, мои чашки кофе. Любование рассветами, дневные мысли, идеи, настроения, вечерние посиделки у домашнего камина с вином. Гробницы съели их, отняли у меня безвозвратно. И было обидно. Я редко ныряла, но тут почти мгновенно съехала в тоску. Жаль разменивать жизнь на пустое, и пусть она у нас длиннее, чем у обычных людей, пусть мы умеем перезаряжаться. Я расклеилась, как девчонка.

– Эй, – пытался подбодрить Алан, – ты не одна их потеряла, мы потеряли их вместе.

Точно. Даже горе не так обидно, когда делится на двоих. Но все же.

Я выгребла, наконец, осколки, которые лежали в карманах и давили на бедра. Эти осколки гробницы, когда раздался взрыв, приклеились к нам – к волосам, к одежде. Потому как гнали мы оттуда, не останавливаясь, убирать артефакты взялись уже на заправке, когда пересекли черту. И не выкинула я их лишь потому, что на некоторых отчетливо просматривались старинные письмена – филигранная работа мастеров-камнерезов. Не знаю зачем сохранила – мусор. Но на нашей одежде этот мусор прожег кислотные дыры, хорошо хоть не повредил кожу. Вот ведь редкая дрянь. Сложу в сейф, когда-нибудь достану, чтобы рассмотреть.

Пока я думала об этом, сидя в кресле лицом к Алану, тот аккуратно коснулся моего плеча. Без слов кивнул туда, куда смотрел. На оракула.

Я развернулась.

У нашей привередливой статуи светились глаза. Открытые глаза, глядящие прямиком на кучу осколков.

Какое-то время в кабинете царила тишина, которую умница Алан не брался нарушать, знал, что я с гномом-птицей общаюсь аккуратнее и точнее. У меня же кожа опять покрылась мурашками. Оракул смотрел на осколки жадно, они однозначно представляли для него какую-то ценность, кто бы мог подумать. Хотя не удивительно, ведь куски саркофага содержали столько пластов информации, что в ней можно было блуждать сознанием веками.

– Забирай, – сказала я тихо, – если нравятся, они твои.

И изумилась, когда гном перевел взгляд на меня – он редко, почти никогда не смотрел в глаза.

– Мы ходили, чтобы добыть оставшиеся две руны, но все равно не добыли.

Я вздохнула. Взгляд оракула был непонятен – он перевел его обратно на осколки, и те начали таять один за другим. Статуя принимала подношение. Вверх от каждого кусочка теперь поднимался черный дым, который складывался в общий неясный пока рисунок. Делался все плотнее, начинал отливать красным – то была энергия мертвых, неприятная даже теперь. Когда исчез со стола последний камешек, рисунок из дыма стал отчетливым, а после разделился на два. Точнее – на две. На две руны.