Зубов скрипнул зубами и отвернулся, пряча от меня взгляд. Было видно, каких неимоверных усилий ему стоило сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— Иван Федорович насильно забрал себе девушку, которую я любил больше жизни, — глухо, почти шепотом произнес он. В его голосе звучала такая неподдельная, кровоточащая боль, что у меня мороз прошел по коже. — Я не жалею, что этот мерзавец мертв! Жаль, что человек умирает только один раз…

Повисла тягостная, вязкая тишина. Мне нечего было возразить на эти страшные по своей беспощадной искренности слова. Я вдруг с пугающей ясностью осознал, что на месте Зубова поступил бы точно так же. Месть за поруганную любовь, за искалеченную судьбу — что может быть справедливее и естественнее?

— Значит, переворот, который вы совершили, был не из-за желания править Российской Империей? — осторожно спросил я, боясь спугнуть хрупкое доверие, возникшее между нами. — Если все так, как вы мне рассказываете, то прошу простить меня за напрасные обвинения… Но что же случилось с вашей избранницей? Кто она? Она жива, осталась на Санкт-Петербурге и ждет вас?

Демид вздрогнул, как от удара хлыстом, и посмотрел на меня с такой неизбывной тоской во взгляде, что у меня сжалось сердце.

— Я не хочу об этом говорить, — глухо отрезал он, резко отворачиваясь. Его плечи поникли, словно под тяжестью непосильного груза, а голос упал почти до шепота. — Могу лишь сказать, что жалею о том, что еще живу на этом свете, и боль у меня внутри в сто раз сильнее боли от сегодняшних ранений.

— Мне жаль, господин Зубов, — искренне посочувствовал я Демиду, видя, какую боль пробудили в нем мои вопросы. — По вашей последней фразе я понял, что любовь причинила вам горе, это печально… Но все же назовите мне ее имя, ибо если она по-прежнему на Санкт-Петербурге, то в свете перемен и победы над вами союзного флота «черноморцев» и османов Бозкурта…

Я на миг запнулся, пораженный абсурдностью ситуации. Как необычно было ставить в один ряд эти две силы, еще недавно яростно враждовавшие между собой. Покачав головой, я с трудом переварил информацию, судя по которой Черноморский космический флот сейчас действовал в связке со своими старыми и непримиримыми врагами криптотурками.

— Но вернемся к вам, — мягко произнес я, вглядываясь в застывшее лицо Зубова. — Итак, та, которую вы любите, до сих пор в опасности? Кто она?

Демид по-прежнему молчал, погрузившись в себя. Казалось, он даже не слышал моих слов, целиком поглощенный мрачными воспоминаниями. Его руки бессильно лежали поверх одеяла, а взгляд блуждал по стенам медотсека, ничего не видя перед собой. Несколько минут прошли в тягостном молчании. Я уже думал, что так и не дождусь ответа, когда вдруг Зубов заговорил — тихо, прерывисто, словно через силу выталкивая из себя слова. Перед его мысленным взором вставали картины совсем недавних событий, и, не знаю почему, но он начал быстро и сбивчиво рассказывать мне о том, что:

…Это было почти сутки тому назад. На месте грандиозной космической битвы, где еще несколькими часами ранее у диктатора-регента Зубова имелось под рукой шесть полновесных дивизий, сейчас рядом с ним остались лишь жалкие шесть десятков линкоров и крейсеров гвардии. Их корпуса были пробиты в десятках мест, обшивка оплавлена и разорвана, а большинство орудий умолкло навсегда.

Сам Демид Зубов на своем флагмане сражался в одиночку против нескольких дредноутов противника. Лейб-линкор с яростным остервенением сеял вокруг себя смерть, испепеляя из своих пушек один вражеский крейсер за другим. Кого не успевал достать огнем батарей — с разгона таранил своим могучим бронированным форштевнем, круша и разламывая хрупкие корпуса вражеских кораблей, словно яичную скорлупу.

Зубов с холодной ясностью осознавал, что все кончено. Его флот разбит, его мечты развеяны в прах. Но он не желал сдаваться, предпочитая погибнуть в бою, как подобает истинному офицеру. Демид Александрович, охваченный мрачной решимостью, активировал маршевые двигатели «Москвы» на полную мощность и бросил свой линкор в последнюю, самоубийственную атаку.

Но судьба распорядилась иначе. Каким-то немыслимым чудом «Москве» удалось с разгона прошить строй вражеских кораблей и вырваться на оперативный простор. Ошеломленные и растерянные «черноморцы» не сразу сообразили организовать преследование. Этих нескольких мгновений «Москве» хватило, чтобы, напрягая силовые установки до предела, устремиться прочь из сектора боя.

Вице-адмирал Красовский, командующий 10-ой «линейной», хмуро смотрел на тактическую карту, где удаляющаяся точка «Москвы» мигала зеленым огоньком.

— Пошлите в погоню за ним двадцать самых быстроходных крейсеров моей дивизии, — приказал он своему помощнику, полковнику Винтеру. — Этого количества вымпелов будет вполне достаточно, чтобы добить корабль Зубова. Остальным — построиться в колонны и кратчайшим маршрутом следовать к Санкт-Петербургу-3.

Не теряя ни минуты, четыре дивизии Черноморского космофлота, подхлестываемые приказами командиров, рванули к столичной планете системы «Ладога». До них уже дошли тревожные вести, что янычары Ясина Бозкурта, не дожидаясь прибытия союзников, начали грабить и убивать колониальное население. Города-полисы пылали, на улицах шли бои, и размах бедствия грозил стать поистине чудовищным.

А за одиноким беглецом, бесславно оставившим поле сражения, погнались двадцать скоростных крейсеров дивизии Красовского. Их мощные дальнобойные орудия непрерывно плевались плазмой, вгрызаясь и пытаясь обнулить кормовое энергополе «Москвы», стремясь пробить его и поразить жизненно важные отсеки и обездвижить линкор.

Погоня продолжалась уже несколько часов. Демид знал, что долго так продолжаться не может. Что рано или поздно защитные щиты выжжены и крейсера противника расстреляют его флагман с дальней дистанции. И тогда он принял решение. Безумное, отчаянное решение человека, которому нечего терять. Резко развернув штурвал, он направил «Москву» в лобовую атаку на преследователей. Если уж суждено погибнуть — то забрав с собой на тот свет как можно больше врагов. Экипаж, уже смирившийся с мыслью о смерти, безропотно выполнил приказ.