— А ты можешь со своими вопросами приходить не тогда, когда я ем? Вот, хлебом вас не корми — дай бедной лошадке аппетит испортить!

— Так ты только и делаешь, что жрёшь! Даже если бы захотел, фиг бы я промежуток выбрал, когда приходить. И плохой аппетит в твоём случае тоже не канает.

— Это в моём-то не канает?! Да меня ветром качает от недоедания!

Я демонстративно оглядел лоснящиеся бока Твари.

— Это когда ж тебя качало? Позавчера, когда кто-то втихаря в деревню пробрался и у Тимошки-самогонщика полбочонка браги вылакал?

— Враньё! Наговор это, Тимошка нарочно! Не было там полбочонка, всего-то осталось… — Тут Тварь поняла, что спалилась, и прикусила язык.

— Угу. Действительно, безобразие, о чём этот Тимошка думал? Нет, чтоб бедной лошадке целый бочонок выкатить. А лучше два.

— А выкатит? — Глаза у Твари азартно сверкнули.

— Не в этой жизни, — осадил я. — Короче! Ты мне скажешь, когда полнолуние, или сокола спросить?

— Этого дурачка? Да он луну от солнца не отличает.

Сокол на насесте презрительно свистнул.

— Поговори мне ещё! — пригрозила Тварь. — Не скоро полнолуние, луна только народилась.

— А точнее?

— Ещё три недели да один день.

— Угу… — Я мысленно подсчитал. — То есть, получается, полнолуние с Рождеством совпадет?

— Того не ведаю. Мне, чай, рождественских подарков не дарят.

— А что бы ты хотела в подарок?

— А ты подаришь?! — глаза у Твари загорелись.

— Подумаю. Смотря что захочешь.

— Уж я захочу! — Тварь, охваченная волнением, принялась рыть солому перед собой.

— Может, тебя погулять вывести? — предложил я. — По полям поскачешь, мысли в порядок приведёшь. А что воронки от твоих копыт останутся, это уже хрен с ним. Скоро снег ляжет, сровняет.

— А давай, — согласилась Тварь.

Мы вышли из конюшни, я отворил воротину. Сел на Тварь, перевёл её через противотварную верёвку. Спешился.

Предупредил:

— В деревне не хулиганить! Узнаю, что опять у кого-то брагу вылакала — на гауптвахту посажу.

— На что?

— Вот заодно и узнаешь.

— Ой, да там было-то той браги…

— Это я уже слышал, ага.

— Прошу прощения, — у меня за спиной откашлялись.

Я обернулся. И увидел хлыща, который привозил посланницу императрицы, Екатерину Романовну. Он почти не изменился, только к предыдущему наряду добавилась шуба. Пошитая, по всей видимости, из кого-то ценного.

Я был готов поклясться, что две минуты назад людей за воротами не наблюдалось. Знаком переместился, зараза.

— Прощаю. А что, в Питере уже зима началась?

— Прохладно, — кивнул хлыщ. Коснулся треуголки, тоже подбитой мехом. — Рад приветствовать, многоуважаемый Владимир Всеволодович! Не будете ли вы столь любезны…

— Нет, ну нормально! — возмутилась Тварь. — А со мной, значит, здороваться не надо. Я, значит, пустое место! Рот закрой, ворона влетит.

— Э-э-э, — сказал хлыщ. Когда снова обрёл дар речи. — То есть, мне не показалось? Ваша кобыла умеет разговаривать?

Тварь разобиделась окончательно.

— Ща как дам копытом! Сразу поймёшь, кто тут разговаривать умеет, а кто только воздух переводит! У нас здесь воздух — знаешь, какой ценный?!

Она сверкнула глазами и раздула ноздри. Хлыщ попятился. Споткнулся и плюхнулся на обочину дороги. По выражению лица я понял, что отчаянно борется с желанием скастовать Перемещение, свалить отсюда подальше и никогда не возвращаться. Но чувство долга пересилило.

— Поздоровайся с ней, — оценив мужество, посоветовал я. — Тогда отстанет. Наверное. Если повезёт.

— Э-э-э, здравствуйте, — сказал хлыщ. И ещё раз коснулся треуголки.

— То-то же! А я с тобой здороваться не буду. Ты мне сразу не понравился. — Тварь, гордая, как лев, развернулась и утопала в припорошенные снегом поля.

Я подал хлыщу руку, помог подняться.

— Дай, угадаю. Её Величество вызывают?

— С вашего позволения, именно так. Если изволите проследовать со мной, перенесёмся прямо на ступени Зимнего дворца.

Н-да. По Петербургу-то слухи разносятся, оказывается, ещё быстрее, чем по Поречью.

Разговор состоялся в том самом кабинете, где висел гобелен с быком и девушкой. С глазком между рогов и потайной дверью. Государыня выглядела совершенно спокойно, хотя чувствовалось, что под маской этого спокойствия живёт волнение.