Смену за сменой я расплачивался за своё мушкетёрство. Денег оставалось едва на проезд и дешёвый перекус. Официантки с поваром дербанили по утрам чаевые, а я высчитывал, сколько денег мне ещё осталось до свободы.

Работать тут дальше я не собирался. Не возьмёт Костян, и хрен с ним, как-то выживу, хоть зимой баров и в разы меньше, чем барменов.

К "бархатному сезону" поток туристов стал пожиже, а публика посолидней.

У диджея пошёл период "Дискотеки девяностых" да шансона, и совсем не французского, а Бабочка сделала неприятное открытие: её улыбка действует не на всех.

– Это что ещё за фокусы?! – Уже потому, как поспешно и незаметно Бабочка проскользнула в кухню, я понимаю, что передо мной её жертва.

Разъярённая дама трясёт у меня перед носом счётом, который я выписал пару минут назад – Колыхается пересушенная кожа на предплечьях, плещутся морщинистые коричневые медузы в чашах купальника. Всегда было любопытно: в скольких метрах от кромки воды у людей включается стеснение. Что в счёте я и так догадываюсь – за стенкой кухни тишина, какой не бывает в пустых помещениях. Когда так тихо в детской, страшно открывать дверь.

– Позвольте, я посмотрю.

Я расправляю на столе смятый бланк. Единичка исправлена на четвёрку, тройка на восьмёрку, ещё одна единичка стала кривоватой семёркой, и всё не слишком умело. Итоговое число переправить не удалось, и оно тупо оторвано и в оставшуюся узенькую полоску вписано новое. В такой ситуации что ни сделай – всё плохо, а я так и не научился премудрости нагло смотреть в глаза и не краснеть. У дамы раздуваются ноздри, как акула чует слабый запах крови подраненной жертвы, так она слышит кислый запашок моей вины. Пусть не за себя, но без разницы. Злой стыд врезал по ушам, они запылали, и это ещё больше раззадорило обсчитанную клиентку.

– Разожрались на наших харчах, стыд потеряли! – радостно наращивая обороты завела она. – Мы с супругом кормить дармоедов не намерены!

Супруг сидит за "один-два", понуро смотрит в стол – крашенные виски, тело с безнадёжными попытками сохранить форму под натиском домашних котлет. Бабочка-дурочка думала продать одну улыбку по цене часа эскорта с завершением, и кому? Стареющему каблуку с женой, опытной скандалисткой! Клиентка сразу разъяснила мой внутренний вопрос:

– На несколько минут отошла – и на тебе!

Сумма их счёта ушла в минус вместе с тёплой бутылкой дорогого шампанского, которое пришлось оттирать под стойкой тряпкой. Простояла б она на полке ещё несколько сезонов, никому не нужная, не накосячь моя дорогая официантка. Выпроводив обсчитанных, захожу на кухню. По тому, как таращит выцветшие глаза повар, прикидываю, что под лежаком уже лежит пустой пузырь. Бабочка сидит со стаканом и невинно хлопает ресницами.

Кладу перед ней счёт и жду.

– Ну не получилось, – говорит она и с хлюпаньем втягивает сок.

– Ты не врубаешься, что это тупо?

– Ну зафакапила, бывает.

Я смотрю ей в глаза – они тёмные и холодные. Мне хочется увидеть там хоть какой-то проблеск вины, чтобы пробить, заставить прочувствовать, но нет: стальная броня, и броня не ребёнка, не знающего, что добро, что зло. Тут всё познано и отброшено, потому что скучно.

– Сумму в счёте видишь? – тыкаю пальцем в корявые цифры. – Они не заплатили, плюс пузырь "Моёта" за десять косарей. Эти бабки ты мне должна.

– С чего это? – возмущается она.

– С того, что я твои косяки покрывать не буду!

– Там счёт не на эту сумму был!

– Не знаю. Не помню. В счёте эта сумма стоит.

– У тебя есть копия!

Я беру её за руку и выволакиваю наружу. От пляжа бредет унылый Арсений, но ловит мой тяжёлый взгляд и разворачивается обратно.

– Что с тобой происходит?

Бабочка смотрит на меня с детской злостью, но слова взрослые, хабалистые:

– Всё б нормально было, он в счёт не смотрел, на сиськи пялился.

Отлистал бы не глядя, если б не припёрлась его кастрюлька.

– Кто?!

Словечко больно знакомое. Вторая моя официантка, которая во что только не вляпывалась и откуда только не выползала, зовёт так жён клиентов. Ну а кто ещё малу?ю дурочку жизни научит? Вот и она, только вспомни – уже высунула из норки любопытную мордочку – за ученицу переживает.

– Что в зале – нет никого? – спрашиваю её.

– Не-а, – говорит.

– Ну иди тогда салфетки разложи.

Исчезла, но больно тихо за стенкой – стоит уши греет.

– Морали мне читать будешь?