Парень кладёт на стойку два косаря.

– Компенсация за неудобства, – говорит.

Я сдвигаю деньги к нему. Эх, взял бы хозяин пенсионерок официантками, работал бы я с бабулями и бед не знал.

– Иди на кухню, набей салфетницы, – говорю Бабочке. Она, надув губы, топает в указанном направлении. – Не поедет она, – отвечаю Марику. – Не имею права. У нас камеры. Отпущу – потеряю работу.

– Было б что терять, – сплёвывает Марик. – Хрен с тобой. Да и мелкая она какая-то.

Тут и спорить не с чем: и работа дерьмо, и хрен со мной, и Бабочка мелкая. Поищите, ребят, кого покрупней. Перегазовывая и кашляя, они срываются с места и укатывают, а старшая официантка говорит:

– Зря ты, взял бы деньги.

– Ты понимаешь, что они бы с ней сделали?

– Ну и ничего, не стёрлась бы. Поумнела б, может. А ты чего так её опекаешь? Сам что ли потрахиваешь?

Из кухни высунулась надутая Бабочка, сгрузила на стойку десяток набитых салфетниц и снова скрылась.

– Не, эта ещё нетронутая. И за что ей столько счастья? У меня такого ангела-хранителя не было.

Я промолчал. Это моя последняя смена – завтра я переберусь в бар напротив, к живому и человечному Косте, и забуду этот "Райский уголок" со всеми его животными, живыми и нарисованными, как страшный сон. На том и Бабочкина опека кончится, дальше – сама. Я неправильное прозвище ей дал. Гусеница она, только пора уже вылупляться.

Через день я сменил бар. Теперь вместо райских кущ меня окружали патронташи, муляжи ружей, битые молью чучела, но я быстро перестал обращать на них внимание. Здесь, в этой нелепой обстановке охотничьего клуба на пляже, я понял, каким удушливым воздухом я дышал на прежнем месте. Работать у Кости было легко и приятно.

Через узкую дорожку, за косой решёткой по-прежнему прятались от злого хозяина в кустах добрые звери, устало взмахивала крыльями Бабочка, юркой крыской сновала её опытная напарница. Я наблюдал за ними, как смотрит посетитель зоопарка за его обитателями – с интересом, жалостью и облегчением, что между мной и зверями – решётка.

За стойку там встал новый бармен – болезненно худой парень с затравленным взглядом, и я сделал очень неприятное открытие: я понял, по какому признаку хозяин "Райского уголка" нанимает барменов. Понял и дал себе слово, что никогда больше я не позволю страху отразиться в своих глазах, никогда не вскину виновато брови – ни одна работа не стоит этого, ни один хозяин не достоин.

На третью смену в мой бар заглянул неожиданный клиент. Дело было утром, пересменка закончилась. С моря дул холодный ветер, и я раскатал с той стороны мутные полиэтиленовые экраны, а, когда обернулся, увидел Бабочку.

– Привет! – слабо пошевелила она пальцами.

– Привет, – ответил я. – Соскучилась?

– У тебя есть время?

Я оглянулся на пустой пляж. Ночной шторм намыл кучи водорослей и их никто не убирал. Конец сезона – туристы ходят по музеям, напиваются в номерах, а наши распахнутые всем ветрам бунгало стали неуютны. Скоро мы раскрутим столы, скатаем навесы, упакуем в ящики бокалы и кофейные чашки, обмотав их бережно бумажными полотенцами. Заказанный грузовик вывезет всё летнее в какой-нибудь пустой гараж, и будет оно припадать пылью в темноте до следующего мая.

– У меня есть всё время мира, – ответил я ей строчкой из моей любимой песни.

– Столько не надо, – улыбнулась она. – Сделаешь кофе?

Мы сели за столик, она долго, уставившись в стол, мешала в чашке давно растворившийся сахар. Потом, наконец, подняла глаза.

– Мне нужен дружеский совет, – сказала она.

– Неожиданно. Почему я?

– Оказывается, больше не к кому… Ты умный, и, кажется, тебе от меня ничего не нужно.

Я заглянул ей в глаза. В них больше не было яркого, восторженного света, с которым она пришла в мой бывший бар в первый день работы. Привези Феликс её сейчас, у меня не было б ни капли сомнений, что она справится с работой официантки.

– Ты сказал, что мы как ёлочные игрушки. Праздник кончился – и мы не нужны.

– Мало ли что я говорил? – отмахнулся я.

Она помотала головой:

– Нет, я всё время об этом думаю. Я не понимала, пока ты не сказал. Мы и правда «люди на сезон».

– Лучше б я промолчал.

Она пропустила эти слова мимо ушей.

– Ты прав. Мы все – ёлочные игрушки, сверкаем на ёлке, а разобьёмся – так и не жалко.

– Тань! – Господи, я впервые назвал её по имени, потому что мне надо было, чтобы она меня сейчас услышала, как услышала тогда, когда я ей втирал про эту дурацкую коробку. – Мы люди – и они люди, мы живём от сезона к сезону – и они живут от отпуска до отпуска. Нет никакой разницы. Не грузись.

– Не могу! Я не дешёвая игрушка, у меня есть цена!

Она капризно, по-детски стукнула кулачком по столу, только ничего детского не было ни в злых её глазах, ни в заострившихся чертах лица.

– Прости, – сказала она. – Арсений предложил мне уехать.

– Куда? – этот глупый вопрос вырвался сам.

– К нему. У него в подмосковье красивый двухэтажный дом, он хорошо зарабатывает.

– Он тебя замуж зовёт, что ли? – удивился я.

– Нет. – она закатила глаза и выпустила воздух сквозь сжатые губы. – Я б и не согласилась.