Ее крик заглушил треск костра.

— Мммм, — прозвучало, словно он отметил это для себя, хотя его жаркий взгляд опалял ее кожу. Пальцы дразнили ее, проходя по верхушке и вокруг опухшего чувствительного бугорка. Он просто… играл, словно в его распоряжении было все время мира. Кружил и дотрагивался, твердо потирал и легко касался.

И от каждого прикосновения удовольствие нарастало, нервы звенели, пока все ее тело не завибрировало от желания.

А потом он убрал руку.

И улыбнулся, когда она протестующе вскрикнула.

— Скоро, милая. Сначала давай выясним, как ты относишься к боли.

Она напряглась и задрожала в тревоге.

— Не переживай, — сказал он со смешком, — я не садист. Но боль может оказаться полезным инструментом, если ее правильно использовать, — он погладил ее рукой по животу, сжал грудь и ущипнул за сосок. На этот раз желание стало сильнее, как будто ее проснувшийся низ был не в состоянии отказаться от жажды секса. Подразнив оба соска, он покрутил один из них между пальцами.

Господи, боже, ну и ощущения… Его пальцы были теплыми, шершавыми и невероятно приятно сдавливали грудь. Она закрыла глаза и выгнула спину вверх.

— Посмотри на меня, Вирджиния.

Наполовину ошеломленная ощущениями, она открыла глаза.

Он встретился с ней взглядом и, не отводя глаз, сжимал пальцы, пока непреодолимое удовольствие не перешло в боль. Все внутри нее растаяло.

По коже струился пот, ноги дрожали.

— О, да, детка, — мягко сказал он, — с тобой так здорово играть, — он отпустил ее сосок и, даже когда кровь прилила обратно волной жара, переключил внимание на другой.

Удовольствие, боль. Павильон вокруг, казалось, ходил ходуном — так ее трясло от нарастающего желания.

Прежде чем она перевела дух, он опустил голову. Провел языком по ее пульсирующим грудям и пососал один сосок.

Поймал пальцами клитор. Легкий щипок ошеломил ее, и бедра дернулись вверх.

Он гладил чувствительный бугорок то с одной стороны, то с другой, и она все сильнее возбуждалась, все сильнее напрягалась.

При каждом прикосновении, каждом посасывании груди ее захлестывали невероятные ощущения. Ее тело напряглось, внутри все сжималось, давление нарастало. Подождите. Вот. Нет. А затем ее накрыло неумолимым оргазмом, оторвало от причала и выбросило прямо в открытое море.

Отлично. Аттикус положил руку на киску сабочки — играя честно, он держал пальцы снаружи — но он чувствовал, как ее влагалище сокращалось. Под его ладонью ее торчащий клитор стал мягче. Она даже стала еще мокрее.

Блять, она так красиво кончала, и ему чертовски хотелось еще раз довести ее до оргазма.

Однако для одной ночи с нее достаточно доминирования, даже несмотря на то, что он дал ей возможность остановить все происходящее, если ей это потребуется. Ближе к концу она занервничала, но ее тело взяло верх над разумом.

Он обожал, когда это происходило.

Он перестал к ней прикасаться. Она издавала тихие чудесные стоны, потом открыла глаза, взгляд был все еще затуманен.

Он посмотрел ей в глаза и облизал свои влажные пальцы. Жидкий мед, как и ее голос.

— Мммм.

Секундой позже она поняла, что он делает, и восхитительно покраснела, от груди и до лица.

Будет ли она так же смущена, если он попробует ее на вкус напрямую из источника? Если это так, он убедится, что ее руки связаны, чтобы он мог спокойно развлечься.

Когда все лакомство закончилось, он провел влажными пальцами по ее розовым соскам, наслаждаясь тем, как они снова сжались. Ага, она снова возбуждается. Мужчина может брать ее снова и снова. Заставлять ее кончать, теряя голову.

В конце концов, есть разные виды садизма.

Но не сегодня, к сожалению.

— Давай развяжем эти веревки, милая, — он развязал и снял путы с ее бедер. Конечно, он мог бы их разрезать, но… эй, ему нужен был предлог, чтобы еще немного потрогать ее руками. Мягкую и ароматную, соблазнительно округлую, с кожей как самый гладкий атлас.

Его очень давно так сильно не радовала саба.

Ее голос был хриплым, но по-прежнему оставался певучим, когда она сказала:

— Эм, спасибо, но это была ужасная игра в одни ворота. Я имею в виду…

О, он точно знал что она имеет в виду. Его член пульсировал так, словно хотел разорвать свои собственные путы.

— Это твоя ночь, Вирджиния, — он смотал веревку и убрал ее в сумку. Мягко выпрямил ее ноги, помассировал бедра и колени, услышав, как она подавила чудесные мурлыканье от удовольствия. Подавила, но не полностью. Интересное противоречие.