Таковска, 19.

Остальные адреса, даже теть-Наташин, стерлись из памяти.

Таковска, 19.

– Поставите Ваше опкладе, – сказал крупье лично Ане, словно узнал.

Поставила на 19. Всё – на 19 черное.

Крупье объявил ее ставку вслух, испанцы затихли. Допила, поперхнувшись, коньяк – официант сразу подал ей новый бокал. Завертелось колесо.

Аня думала: ну вот и финал. Нет денег. Нет – и ладно. Сейчас она заберет куртку, дойдет до дома, выскажет Руслану: «Если бы ты не орал на меня, мы бы не потеряли пятьсот евро!». Он округлит рот: «Что-о-о? Ты ходила в казино-о-о?». Его пугало, когда Аня становилась непредсказуемой.

Все захлопали, закричали. Аня выиграла. Она могла забрать восемнадцать тысяч евро.

На нее бросались с объятиями незнакомые люди, едва не сбивали с ног. Хлопнуло в ее честь шампанское, и вместо дерганой «игральной» музыки запела новогодняя ABBA.

Аня, пьянея, соображала, куда бы еще поставить. Ее теснили, словно прижимали к столу. Но тут на запястье испанца белая часовая стрелка сверкнула неоном. Уже восемь. Восемь! В Москве – десять, мать с ума сойдет, если не набрать.

Пересчитав наличку в менячнице при казино – пачка по пятьсот евро не толще ее мизинца, – Аня пихнула ее в сумку вместе с паспортом и побежала по набережной, прижимая выигрыш к животу. Ей было страшно, и пьяно, и весело сразу.

По асфальту каталась пузатая бутылка из-под игристого. Нитка лиловой мишуры намоталась на ствол голого платана. На ближайшей барке загорелись огни, и кто-то заскулил под шатким настилом. Господи, котенок, что ли? Или птица какая пищит? Тут зимой и утки, и гуси, и лебеди – никто не улетает, пока течет, не замерзая, Дунай.

Пнув бутылку, Аня присела на корточки, позвала:

– Эй! Кыс-кыс?

Похлопала по настилу ладонью. Показался черный нос, а потом и собачья морда: не то белая, не то светлая, вокруг глаз – черная обводка. Собачонка была маленькая, Аня вытащила ее из-под настила двумя руками, разглядела. Девочка. «Полтора кота», – сказала бы мать. Уши висят, лапы грязные. Трясется. На улице не холодно – наверное, подстыла от реки. Или от голода мерзнет.

– Чего же с тобой делать? – спросила Аня. – Лендлорд нас выгонит.

Собачонка, теперь поставленная на асфальт четырьмя лапами, грустно помахивала хвостом. Аня поискала в сумке – нет ли чего съестного с собой. Нащупала пачку евро.

– Да плевать! Возьмем и переедем!

Взяла собачонку, прижала к себе, и так, на руках, донесла до дома. Скорее отперла ключом квартиру, вошла. Заперлась.

Руслан еще не вернулся. Собака сразу забилась под диван в гостиной и не выходила; Аня выманивала ее с телефоном у уха: «Да, мам… Ну, теть Наташа расскажет – слушай больше… Нет, не пьяная… Я только с работы… Руслану помогала. Он, это, в ванной… Ага, намыливается… Не знаю, в гости пойдем, наверное… Всё передам… И тебя с наступающим… Да выходи ты уже!.. Что?.. Да, мам, это я Руслану. Ну, пока».

Когда пришел угрюмый Руслан, в Москве уже наступил Новый год.

Они улыбались в планшет его родителям, пришедшим со «Щелкунчика»: мать – в бриллиантовых серьгах, отец зевает. Руслан обнял Аню на камеру; если бы не созвон, они бы и слова друг другу не сказали. Отключившись, молча ковыряли макароны с разогретым соусом. Пили вино: она – в гостиной, он – в спальне.

В одиннадцать в квартире было тихо – лишь за окном вспыхивали и трещали салюты. Искры порой отражались в стекляшке суда. Аня включила гирлянду – настенную елку. Руслан подошел.

Пока сидели на диване, под которым притаилась собака, сетовал, что это большой напряг. Тебе просто не нравятся чужая страна и чужой язык, а мне тут деньги зарабатывать. Людям платить. И ни черта не выходит.

Аня водила пальцами по его волосам, хотелось тоже разговориться – высказать всё, что надумала в казино. И про собаку. Но жалко было всё испортить.

– Я тебе подарок не купил. Что ты хочешь? Давай вместе выберем.

Так было и с кольцом, когда предложение делал.

– А я… – может, вытащить собаку, думала Аня, разрядить обстановку, бывает же, что нужен третий; нет, не сейчас. – И я не успела.

Когда пробила полночь, и от салютов кругом стоял дым, они были на площади Славии, с коллегами Руслана. Смотрели с толпой концерт: блондинка в черном скакала по сцене, Аня не понимала ни слова. Жареные каштаны, которые удалось втридорога купить на углу, перепачкали ей углем руки, от шампанского стыло горло, оно даже напомнило ту «Отвертку»; но не согревало, не смешило. Аня осипла. В отсветах неона со сцены прохожие, которых в России можно было поздравить с Новым годом, потому что тебя что-то переполняет, проносили мимо пятна на месте лиц. Снега нет, кругом лишь черные тени: танцующие, поющие. Это их Новый год. Анин наступил два часа назад. Завтра у нее будут похмелье, собака, ругань. Чехов прав: новый год такая же дрянь, как и старый.

На набережной, той, что начиналась за Бранковым мостом, безлюдной, с раздолбанной плиткой и затонувшим одиноким дебаркадером, сидели чайки, грязно-белые, серохвостые. В их оперенье и даже в том, как они переминались, будто отражались облака. Захлопали, снялись. Собака, которой Аня не дала имени, лишь уши прижала. А птицы, перемахнув через реку, бумажными комьями обсыпали тот берег: новенький жилой комплекс «Београд-на-води», престижные стекляшки с вылизанными дворами, торговым центром в четыре этажа, деревцами-подростками в кадках.