Мужчина ей кивнул. Его лицо посветлело, может, глаза чуть шире распахнулись. Или Ане хотелось верить, что он ее помнит.

– Дама с собачкой, – бросил он.

– Аллергик с попугаем, – парировала она.

Хмыкнул.

– Я вообще-то Суров.

– Аня.

– Дима.

Руки жать не стали.

На переднем царила тучная пассажирка в дорогом сером пальто. Из тех, кто всю дорогу говорит с водителем. Боится, что он уснет, или сама не выносит тишины? Один раз обернулась, когда водитель спросил, все ли пристегнуты, – и продолжила болтать: внуки; жареный карп; ой, коршун, что ли?; город Пума (водитель поправил: «Рума, это ж кириллица»); стол для компьютера, дорогой, но ладно; уже закат, ну надо же; в Копаоник на лыжах кататься поедем, есть там снег? Когда она поправляла укладку, салон наполнялся духами. Терпкими, сладкими.

Аня жалела, что не вымыла голову. Глянула на Сурова, будто смотрит в его окно. Там за степью с редкими домиками, огороженными хлипкими плетнями, катилось за горизонт изжелта-рыжее солнце. Вдруг, прорезая соломенный простор, помчался вдоль шоссе поезд. Паровоз, напоминающий черный самовар, дымил пепельными, фактурными клубами. Прогудел.

– Смотрите! – Аня отстегнула ремень, придвинулась к Сурову вплотную, вытянулась, касаясь животом его острых колен.

– Вас там чего, уже тошнит? – водитель протянул пакет. – Парень, открой окно, да живее ты, господи, пакет, пакет ей дай.

– Да не тошнит меня.

За паровозом с толстой трубой и железными усами замелькали похожие на сундучки вагоны, потянуло чадом. Солнце пробегало по составу, подсвечивая шторки.

– Вы что, не видите поезд? – крикнула Аня.

Машина свернула в карман, резко затормозила. Аню отбросило на место. Суров смотрел в окно.

– Не знала, что тут такие ездят. Прямо Восточный экспресс, да? – спросила Аня Сурова.

Водитель вышел из машины, оперся на капот. Тетка спереди просто дверь открыла, вглядывалась в степь из-под козырька ладони. Суров смотрел на Аню с любопытством:

– Ты подкурила, что ли?

– Нет, почему. Ну такой поезд, девятнадцатый век, я просто удивилась.

Тишина.

– Вы же видели? – Аня умоляюще дотронулась до серого пальто впереди.

– Деточка, ты, может, беременная? У меня в положении бывали галлюцинации. Не поезд, конечно, но шапку за крысу приняла как-то раз. Шваброй лупила.

Аня съежилась, но потом выскочила из машины. Подбежала к водителю:

– Вдоль шоссе есть железка?

Солнце порозовело, сплющилось, впиталось в горизонт.

– Нет.

Швырнул окурок в поле. Шагнул к Ане – казалось, вот-вот ее обматерит. Но лишь молча развернул ее к машине, открыл дверь.

Завелись, тронулись в молчании; даже тетка притихла.

– Я же не сумасшедшая. Ну правда, вы хорошо все играете, но уже не смешно.

Водитель ее будто не слышал:

– Нам бы границу пройти нормально, у меня еще рейс после вас.

Тетка кивала ему: так в детстве, в старых автобусах, кативших по Серпухову, кондукторша, покоившая на огромной груди кошель с мелочью, оберегала шофера.

– Парень, ты за девчонкой своей присмотри? – водитель прищурился в зеркало заднего вида.

– Присмотрю, – ответил Суров.

Теперь ехали в темноте. Аня давно заметила: в Белграде сумерки падают резко, как на море. Фары выхватывали, серебрили знаки с непривычным зеленым фоном. На одном был застывший, словно подстреленный на скаку олень.

Аня огляделась: чужая рука дергает ручник, поблескивая металлическим браслетом часов, кругляш локтя женщины охвачен темным рукавом пальто, в ухе ее качается сережка в форме креста. Чужая, надоедливая.

Рядом, очень близко, мужчина в пуховике и джинсах, с прядью, падающей на лоб. Аня гладит обивку сиденья справа, пытаясь успокоиться. Обивка ворсистая, чужая, временная. Аня всхлипывает. Оказывается, она давно беззвучно плачет. Над верхней губой от слез горит кожа. Со словами «а то меня рубит» водитель щелкает кнопкой, из динамика бренчит гитара. Тоже временная. Аня утирает ладонями лицо, стараясь вспомнить поезд в мельчайших деталях, – и не может. Вдоль вагонов словно летят плавные ленты тумана.

Вдруг ее руку берут две ладони – теплые, шершавые, нечужие. Успокаивают, греют. В Сурове нет уверенности. Он кажется Ане слабым, одиноким. Но сейчас он ей нужен. И она ему нужна. Она отстегивает ремень безопасности, щелчок тонет в бряцанье рока из динамиков. Кладет голову Сурову на плечо. За окнами мелькает лес, машина виляет, объезжая ямку или мелкого сбитого зверька. Не хочется привставать, смотреть, размышлять. Ане кажется, что она дома.