Нога Сидни подпрыгивает вверх-вниз. Мой пульс бьется даже быстрее, чем ее нога. Разговор Уоррена затягивается, и, кажется, длится целую вечность. Я не знаю, о чем идет речь, но в середине разговора Сидни вздрагивает, а затем вырывает свою руку из моей и, извиняясь, встаёт из-за стола. Я поднимаюсь, чтобы догнать ее, но тут Уоррен заканчивает разговор.

Теперь я стою посреди гостиной, собираясь броситься за Сидни, но Уоррен начинает показывать:

– Сегодня она потеряла сознание в кабинете врача. Ее оставляют на ночь.

Я выдыхаю с облегчением. Госпитализация по поводу ее диабета – это наилучший вариант развития событий. Именно тогда, когда она заражается вирусом или простудой, ей обычно требуется несколько недель на выздоровление.

По выражению лица Уоррена я понимаю, что он еще не закончил говорить. Есть кое-что, чего он не сказал. Он произнес Мэгги что-то такое, что расстроило Сидни настолько, что она ушла.

– Что еще? – спрашиваю я его.

– Она плакала, – отвечает он. – Она была... напугана. Но больше она ничего не добавила. Я сказал ей, что мы уже в пути.

Мэгги хочет, чтобы мы приехали.

Мэгги никогда не хотела, чтобы в такие моменты мы были рядом. Она всегда чувствовала себя неловко, будто доставляет нам неудобства.

Должно быть, произошло что-то еще.

Я прикрываю рот рукой, мои мысли застыли.

Я поворачиваюсь, чтобы отправиться в свою спальню, но Сидни стоит в дверях обутая в туфли и с сумочкой через плечо. Она собралась уходить.

– Извини, – говорит она. – Я ухожу не потому, что злюсь. Мне просто нужно все это переварить, – она небрежно обводит рукой комнату, а потом опускает ее вниз. Но она все равно не уходит. Она просто стоит там, сбитая с толку.

Я подхожу к ней и беру ее лицо в свои руки, потому что я тоже в замешательстве. Она просто крепко зажмуривается, когда я прижимаюсь своим лбом к ее лбу. Я не знаю, как справиться с этой ситуацией. Мне так много нужно ей сказать, но писать все это слишком долго, я не уверен, что смогу сказать словами все, что хочу, или что все, что я произнесу, будет ей понятно. Я отстраняюсь от нее, хватаю ее за руку и веду обратно к столу.

Я жестом прошу Уоррена помочь нам в общении. Сидни садится в свое кресло, а я пододвигаю свое, чтобы оказаться прямо перед ней.

– Ты в порядке?

Похоже, она не знает, как ответить на этот вопрос. Когда она наконец это делает, я не могу понять ее, поэтому Уоррен показывает жестами для меня.

– Я действительно стараюсь, Ридж. На самом деле.

Все мое внимание устремляется на боль, отражающуюся в ее глазах, когда она произносит эти слова. Я не могу оставить ее в таком состоянии. Я смотрю на Уоррена:

– Ты можешь поехать один?

Он выглядит разочарованным моим вопросом.

– Ты думаешь, я знаю что нужно делать? – он в отчаянии вскидывает руки вверх. – Ты не можешь вычеркнуть ее из своей жизни только потому, что у тебя появилась новая девушка. Мы – это все, что есть у Мэгги, и ты это знаешь.

Я расстроен ответом Уоррена, как и своим собственным вопросом. Конечно, я не брошу Мэгги. Но я не знаю, как быть рядом с ней и не обидеть Сидни. Когда мы с Мэгги расстались, я, на самом деле, не думал о будущем. И я сомневаюсь, что она думала наперед. Но Уоррен прав. Что же я за человек, если я просто брошу девушку, которая последние шесть лет полностью зависела от меня, когда дело касалось ее здоровья? Черт возьми, я все еще ее контактное лицо на экстренный случай. Это показывает, насколько я важен в ее системе жизнеобеспечения. И я не могу послать Уоррена одного. Он не может позаботиться даже о себе, не говоря уже о Мэгги. Я единственный, кто знает все об уходе за ней. Всю ее медицинскую историю. Лекарства, которые она принимает, имена всех ее врачей, что делать в экстренной ситуации, как пользоваться ее дыхательным аппаратом, где он лежит у неё дома. Уоррен не справился бы без меня.

Мысли Сидни будто движутся в том же направлении, что и мои, она говорит с Уорреном, а он переводит мне жестами.

– Что ты обычно делаешь, когда такое случается?

– Обычно, когда такое случается, едет Ридж. Иногда мы едем вдвоем. Но Ридж всегда едет. Мы помогаем ей добраться до дома, забираем ее рецепты, убеждаемся, что она устроилась, она злится, потому что думает, что ей не нужна помощь, и через день или два она, обычно, уговаривает нас убраться восвояси. Эта история происходит с тех пор, как ее дед больше не мог заботиться о ней.

– Неужели у нее больше никого нет? – спрашивает Сидни. – Родители? Братья и сестры? Двоюродные братья? Тети, дяди, друзья? Добропорядочный почтальон?

– У нее есть родственники, которых она не очень хорошо знает и которые живут за пределами штата. Никто из них не поедет за ней в больницу. И никто из них вообще ничего не знает о том, как справиться с ее болезнью. Обычно это делает Ридж.

Сидни выглядит раздраженной.

– У нее действительно больше никого нет?

Я качаю головой.