Я изо всех сил стараюсь сдержать дрожь, а Альберт наблюдает за мной с насмешкой, явно наслаждаясь моим страхом.

— Не нужно плакать, — говорит он, наклоняясь ближе. — Это только начало. Я могу сделать так, чтобы тебе было хорошо. Если ты будешь хорошей девочкой.

Я качаю головой, пытаясь избавиться от его слов и его присутствия. Эдуард в зеркале заднего вида тоже наблюдает за мной, но его взгляд кажется равнодушным.

— Не надо, — прошу я, но он не слышит. — Отстань от меня.

Раздается телефонный звонок, и мелодия звучит для меня как похоронный марш. Никто не отвечает, и мелодия продолжает звучать, пока не закончится. И затем снова звонок.

— Что опять стряслось, — раздражённо бросает Альберт и берет телефон в руку. — Алло.

Ему что-то говорят, и Островский молча слушает. Его лицо с каждой секундой становится все мрачнее.

— А одни не справитесь? Я буду занят до завтра, — говорит он в трубку.

Я сглатываю, и уши закладывает.

Он же не имеет ввиду меня, верно?

— Окей, если что, на связи, — он отключается и передает телефон своему другу. — Возникли проблемы. Езжай туда.

Климов смотрит на экран, кивает, а после разворачивает машину.

— Я так понимаю, там уже все наши? — спрашивает он.

— Ага, — отвечает Альберт, смотря вперед, на дорогу.

Я молча сижу, вжавшись в угол и стараясь не привлекать внимания. Голова разрывается от печальных мыслей.

Кто все? Где там? Что они собираются со мной делать?

Через минут пятнадцать мы останавливаемся возле недостроенного заброшенного дома.

— Сиди в машине, — грубо произносит Островский, забирая у меня телефон и пряча его в задний карман джинсов. Затем он выходит из автомобиля, бросив на меня предостерегающий взгляд. — И советую тебе не пытаться сбежать. Попытаешься — я тебя догоню. Притащу обратно и свяжу, — добавляет он с угрозой. — Тебе это не понравится.

Как только парни исчезают из виду, я пытаюсь открыть дверь, потянув за ручку. Заперто. Разве я могла ожидать другого?

Оставили меня без телефона, чтобы я не могла ни с кем связаться и позвать на помощь. Уроды.

Сердце колотится в груди, а мысли мечутся в голове, словно птицы в клетке.

Сейчас бы угнать эту дорогую машину. Но, к сожалению, я не умею водить.

Видимо, это знак, что пора учиться. Если выживу, то обязательно этим займусь.

Спустя некоторое время возвращается Островский. Лицо у него чернее тучи, на скулах играют желваки. Альберт садится за руль и выезжает на дорогу, не говоря ни слова.

— Куда ты теперь едешь? — подаю я голос.

— Домой.

— К… тебе?

— К тебе, — отвечает он кратко.

Я замираю не в силах пошевелиться. Он сейчас шутит или говорит правду? Я уже ничего не понимаю.

Спустя минут двадцать я узнаю знакомые дворы. Это не шутка. Островский действительно привозит меня к моему дому.

— Удачи, Эрвина, — произносит он, глядя на меня в зеркало заднего вида. — Может, еще увидимся.

Я выскакиваю из машины и бегу к подъезду, не оглядываясь назад. Плевать, уехал он или нет. Главное, что отпустил.

Запираю дверь квартиры, разуваюсь, быстрым шагом иду в комнату и, не снимая одежды, падаю на кровать, зарываясь лицом в подушку.

Нет, я не хочу видеть его больше никогда в жизни. Ни за что на свете.

Таких психов я еще не встречала. Сначала он похитил меня и чуть не довел до сердечного приступа, а потом просто вернул домой и пожелал удачи.

Какую бы игру он ни вел, теперь я его не только ненавижу, но и боюсь.

АЛЬБА

— Братан, ты не охренел ли часом? Я тебе что, такси? — Эд недовольно косится на меня в зеркало заднего вида. — Может, сам сядешь за руль? Это ведь твоя машина, в конце концов.

— Не, у меня дела. Мне не до этого, — отвечаю я, развалившись на заднем сиденье.

Запах Мальцевой все еще ощущается в воздухе, напоминая о недавнем инциденте.

— Какие у тебя дела? Лежать и мечтать? — Эдди не унимается.

— Ага, — отвечаю я, крутя в руках золотой браслет, который слетел с малышки. У него есть одна интересная деталь — подвеска в виде маленькой птички.

Хм. Птичка.

Вспоминаю её нежный цветочный аромат. Я почувствовал его в полной мере, когда она оказалась на мне, как только я затянул ее в машину против ее воли. А потом не удержался и сам прижался к ней, чтобы вновь почувствовать его.