Он попросил разрешения проводить меня до библиотеки, и я согласилась. Пока мы шагали через площадь, он рассказывал о жарких дебатах в кафе «Метрополь», о походах в горы в окрестностях Цюриха, о том, как плавал с друзьями под парусом по Цюрихскому озеру. Речь у него была такая гладкая, отрепетированная, что казалось, он специально готовился, чтобы рассказать это мне.

— Вы должны отправиться в плавание вместе со мной и герром Бессо, когда погода установится. Может быть, ваши подруги из пансиона Энгельбрехтов тоже захотят с нами? Они ведь любительницы приключений, — сказал он, когда мы вошли в библиотеку.

— Вы нарисовали такую опасную картину, что я вовсе не уверена в нашей безопасности, — пошутила я.

Проходившая мимо библиотекарша бросила на нас возмущенный взгляд, и двух студентов, кажется, тоже раздражала наша громкая болтовня. Мы поспешно умолкли и уселись за соседние столы. Эйнштейн выудил из своей замызганной сумки стопку тетрадей. Обычно он ходил на занятия с одной-единственной тетрадью. Очевидно, стопка предназначалась для меня.

Протягивая мне ее, он прошептал:

— В этих тетрадях вы найдете все, что нужно, чтобы наверстать упущенное в учебе. Тут записи лекций Гурвица по дифференциальным уравнениям и исчислению. Кажется, я записывал еще лекции Херцога о сопротивлении материалов. Из лекций Вебера о свойствах тепла — о температурах, тепловом движении, теории газов и так далее — старался не упустить ни словечка. Да, и лекции Фидлера по проективной геометрии и теории чисел я тоже не забыл.

Я полистала тетради, и мне стало дурно. Я ведь старалась не отстать, пока была в Гейдельберге, — неужели я так много пропустила? Как же теперь догнать? Я пропустила не только половину курса физики, который читал Вебер, но и другие фундаментальные лекции. Необходимо было овладеть этим материалом, прежде чем начинать разбираться в текущих и предстоящих курсах. Впервые я поняла, какой глупостью был отъезд в Гейдельберг. Я старалась быть сильной, не дать мужчине сбить меня с пути, а на деле позволила ему диктовать, куда мне двигаться.

Я слабо улыбнулась герру Эйнштейну, но, очевидно, мне не удалось скрыть огорчение. Он прервал перечень теорий, которые мне предстояло изучить, и вычислений, которыми я должна была овладеть, и пристально всмотрелся мне в лицо — редкий момент, когда он выглянул наружу из своей оболочки. Затем он положил руку мне на плечо — осторожно, успокаивающе.

— Фройляйн Марич, все будет хорошо. Я вам помогу.

Я глубоко вздохнула.

— Благодарю вас, герр Эйнштейн. Это очень любезно и благородно с вашей стороны, что вы принесли мне эти тетради. Особенно после того, как я уехала, и после нашего…

Он мягко покачал головой и произнес таким торжественным тоном, какого я еще никогда от него не слышала:

— Не нужно об этом говорить. Вы знаете, что я чувствую, и ясно выразили свое к этому отношение. Я с радостью подчинюсь вашим желаниям, чтобы не потерять вашу дружбу. Ни за что на свете я не стал бы ею рисковать.

— Спасибо, — прошептала я. Мною владели еще более противоречивые чувства, чем прежде.

Его ладонь ласково погладила меня по руке.

— Знайте, пожалуйста: я буду ждать. На случай, если вы вдруг передумаете.

Пока я пыталась осмыслить его слова, он убрал руку, и на лице у него вновь появилась озорная улыбка.

— А теперь, бегляночка моя, давайте-ка вернемся к работе.

— Что за манера игнорировать новейших теоретиков? Это просто позор для человека науки! — воскликнул герр Эйнштейн, обращаясь ко мне и к господам Гроссману, Эрату и Коллросу за чашкой кофе в кафе «Метрополь». Я слушала его и думала: вот и опять мои дни проходят почти так же, как до отъезда в Гейдельберг. Или даже лучше. В точности как и обещал герр Эйнштейн.

Я обвела взглядом сокурсников, а герр Эйнштейн тем временем продолжал свою тираду. Мы завели обычай ходить в нашу любимую кофейню каждую пятницу после последней лекции, и мои сокурсники оказались куда более отзывчивыми и доброжелательными, чем мне казалось до сих пор. И человеческих черт в них обнаруживалось все больше. Я узнала, что герр Эрат — человек тревожный по натуре и что свое место в университете он сохраняет лишь благодаря упорному труду. Герр Коллрос, родом из французской деревни, был скроен примерно по той же мерке, что и герр Эрат, если не считать сильного французского акцента. И только герр Гроссман, выходец из старинной аристократической швейцарской семьи, был одарен от природы, особенно в области математики.

В перерывах между глотками кофе или затяжками трубок и сигар все раздраженно говорили о том, что профессор Вебер упорно придерживается одних лишь классических теорий физики, отвергая новейшие идеи. И только лицо герра Эйнштейна выражало не просто раздражение, а неподдельный гнев. Когда Эйнштейн убедился, что Вебер не намерен освещать более современный материал, чем теории, созданные его любимым учителем Гельмгольцем, и полностью игнорирует современные вопросы, в том числе статистическую механику и электромагнитные волны, он пришел в ярость.