— Это было бы очень кстати, фрау Энгельбрехт. Спасибо, вы очень добры.

Она вышла из комнаты, и я услышала, как Альберт выдохнул. Его мало кто мог напугать, однако в тевтонской непоколебимости фрау Энгельбрехт было что-то, заставляющее его нервничать.

Он потянулся к моей руке, не решаясь обнять меня, пока горничная не принесла чай и фрау Энгельбрехт не удалилась.

— О, Долли. Две недели — это слишком долго.

— Я знаю, Джонни. Это были ужасно трудные дни.

— Бедный мой котеночек. Готовиться к выпускным экзаменам и работать с Вебером — это ужасно, я сам отлично помню, — сочувственно хмыкнул он.

— Это еще не все, Альберт.

Он дотронулся до моих пальцев и сказал:

— Я знаю, Долли. После Комо так странно быть в разлуке. Без тебя мне нет жизни.

Вытянув шею, он выглянул в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет, и мы украдкой поцеловались.

В гостиную вошла горничная в форменном платье (ее имя я даже не пыталась запомнить, потому что они менялись каждую неделю) с дребезжащими чайными чашками на подносе. Мы с Альбертом уселись на диван и стали ждать, когда она поставит на стол лазурно-голубой чайничек, чашки, сахар и разольет чай. С каждым мгновением сердце у меня колотилось все громче, но горничная все никак не уходила. Может быть, фрау Энгельбрехт велела ей присматривать за нами?

Наконец Альберту это надоело, и он, притянув меня к себе, шепнул:

— Пойдем отсюда, из этой мещанской тюрьмы. Нам нужна природа и свобода.

Рука об руку мы дошли до парка Универзитетсшпиталь. Воздух был чист и свеж, солнце светило ярко, и впервые за несколько дней я почувствовала легкость. Мы прошли через ворота парка, и я высвободила руку из руки Альберта, чтобы полюбоваться особенно яркой голубовато-фиолетовой альпийской аквилегией.

Наклонившись, чтобы вдохнуть ее аромат, я почувствовала на талии руки Альберта. Он прошептал мне на ухо:

— Теперь ты уже сорванный цветок, оборваночка моя.

Я покраснела.

Альберт снова взял меня под руку и стал рассказывать о своей неделе в школе. После разговора о педагогических трудностях в работе с учениками он вернулся к своим собственным исследованиям — мысленным опытам, как он их называл, — о молекулярном электричестве. Обычно мы занимались такими проектами вместе, но сейчас, когда я была занята диссертацией и подготовкой к выпускным экзаменам, это было невозможно.

— Я недоволен своей теорией, Долли.

— Отчего же, Джонни?

— Как ты прекрасно знаешь, некоторые ее элементы основаны на работе Друде. Но я нашел в статье Друде несколько ошибок. Как же я могу публиковать свою работу, если в исследовании, на которое она опирается, столько неточностей?

Он рассказал, какие недостатки обнаружил в работе Друде, и попросил моего совета. Я подумала немного и сказала:

— Может быть, если ты напишешь Друде и укажешь на его ошибки, тебе будет легче обсудить с ним свои теории. Может быть, ты даже сумеешь заключить ценный союз, если напишешь достаточно тактично. Как физик физику, что-нибудь в этом роде.

— Отличная идея, Долли. Это смелый шаг, но мы же с тобой богема, верно?

Я улыбнулась. Мне нравилось, что я могу сделать Альберта счастливым. Особенно теперь, когда мне предстояло поделиться с ним весьма неприятными новостями.

— Конечно богема.

Какое-то время мы шли молча. Подходящий ли это момент, чтобы заговорить о своей беременности? У меня не хватало смелости, и вместо этого я, слегка запинаясь, спросила о том, что не давало мне покоя с самого Комо:

— Ты показал нашу работу профессору Веберу из Винтертура?

Я сделала ударение на слове «наша». Мне хотелось, чтобы Альберт помнил, что я дала позволение не упоминать меня как соавтора, но только в этот раз.

— Да-да, — рассеянно ответил он.

— Что он думает по поводу наших теорий о капиллярности?

— Он очень заинтересовался, — сказал Альберт и вернулся к своим рассуждениям о термоэлектричестве.

Я не стала продолжать эту тему. Когда Альбертом овладевала какая-то идея, он был неудержим, как летящий по рельсам поезд, и теперь его ничем нельзя было отвлечь от термоэлектричества. Он часто говорил: поскольку доходы его семьи истощило недолго просуществовавшее предприятие по торговле электрооборудованием, основанное его отцом, кому, если не ему, наконец раскрыть секреты того, как же на самом деле работает электричество. Было приятно видеть его счастливым и увлеченным после долгих месяцев тревоги и хандры.

Мне не хотелось портить ему настроение. Но выбора не было.

Мы зашли в кафе «Метрополь» и заняли удачно расположенный и достаточно уединенный столик на открытом воздухе. Альберт был рад вернуться в наше любимое место, ведь теперь у него есть работа, и ему не страшны случайные встречи со старыми приятелями. Не успела я ничего сказать, как Альберт подозвал знакомого официанта.

— Два мильхкафе, пожалуйста, Генрих.

Официант поставил чашки, и Альберт гордо расплатился за нас обоих. Генрих удивленно поднял брови — раньше у Альберта никогда не хватало средств, чтобы платить за меня, — но ничего не сказал. Когда мы чокнулись чашками, Альберт проговорил: