Вместе с обидной запиской пришло несколько книг из библиотеки Альберта — видимо, чтобы мне было чем заняться до его приезда. Я пыталась сосредоточиться на учебнике психологии Огюста Фореля, директора знаменитой клиники Бургхёльцли в Цюрихе, но тщетно. Особенно после того, как в назначенный день приезда пришло новое письмо с просьбами подождать еще. Альберт винил работу, кузена, финансовое положение — только не самого себя.

В этот раз я не сумела сдержать гнев. Если он не может найти ни денег, ни времени, чтобы доехать до соседней станции, после того как я ехала к нему через несколько стран, то какой верности своим обязательствам от него можно ждать? Я отправила еще одно письмо, в котором дала ему три дня. Через три дня у меня должны были кончиться деньги.

Но Альберт так и не приехал. Я напрасно прождала до тех пор, пока отель «Штайнерхоф» не стал мне не по карману. Через десять дней я вернулась в Кач одна.

Поездка не помогла мне залечить раны, а только растравила их. Видимо, с этой беременностью мне придется справляться одной, как и опасались мои родители.

Я кричала. Мама вытирала мне лоб, а я слышала в комнате какие-то гортанные стоны. Разве с нами тут есть еще кто-то? Ведь не я же издаю такие звуки. Крик — да, но не этот отчаянный, звериный вой?

— Что это за шум, мама? — спросила я охрипшим от крика голосом.

Мама странно посмотрела на меня.

— Мица, шум здесь только от тебя.

Как такое может быть? Неужели это мой голос? Неужели это мое тело?

Меня накрыла новая волна боли. Я крепко сжала мамину руку, а акушерка, госпожа Коначек, снова стала осматривать меня. Я пыталась дышать, как она велела, и успокоиться, но тело корчилось в конвульсиях, и все новые приступы режущей боли пронзали меня насквозь. Когда же это кончится?

— Уже скоро, — объявила госпожа Коначек.

Скоро? Роды длились уже два дня. Долго я этого не вынесу. Госпожа Коначек предупредила, что при таком заболевании бедра, как у меня, роды могут быть необычайно долгими. Я страшно устала, но боль не давала уснуть.

Я взглянула в знакомые глаза акушерки, которая принимала всех моих братьев и сестер, живых и мертвых, и меня саму.

— Подумайте о чем-нибудь приятном, а мы с вашей мамой пока сходим к колодцу за свежей водой, — сказала она, похлопывая меня по руке.

О чем-нибудь приятном? Раньше, чтобы отвлечься на что-то приятное, я стала бы думать об Альберте. Однако после Шаффхаузена я потеряла к нему всякое доверие, и мысли о нем уже не вызывали такой простодушной радости. Как я могла верить человеку, который не доехал ко мне в Штайн-ам-Рейн, когда я проехала не одну страну, чтобы встретиться с ним? Меня уже не волновали новости в письмах, лежавших без ответа неделями, о том, что должность в патентном бюро в Берне, о которой герр Гроссман упоминал в кафе «Шпрюнгли», у Альберта, можно сказать, в кармане, — те самые новости, которые я когда-то мечтала услышать. Чувствуя в моем молчании осуждение, Альберт старался успокоить меня, клялся в любви и спрашивал, не затерялись ли на почте мои ответные письма, но эти пустые слова на меня больше не действовали. Прошли те времена, когда слов было достаточно, теперь я хотела поступков.

Я бы так и продолжала хранить молчание, в котором беззвучно изливалась моя обида и гнев, если бы не мама. Осенью, когда все вернулись в Нови-Сад, мы с ней остались в Шпиле до тех пор, пока мне не придет время рожать. Так было спокойнее, учитывая, что мы еще не определились с будущим ребенка. Чтобы не давать повода для сплетен злым языкам в Каче, было решено обойтись услугами одной-единственной горничной, которой можно было доверять, и мы с мамой впервые в жизни остались почти одни.

К моему удивлению, заведенный мамой домашний распорядок успокаивал меня, и вскоре наши дни потекли спокойно и размеренно. Я была с мамой, когда она меняла белье, мыла полы, развешивала белье, готовила еду. Всем домашним делам, от которых папа ограждал меня, убеждая готовиться к профессиональной деятельности, интеллектуальной жизни, а не к домашнему хозяйству, я стала впервые учиться только в двадцать четыре года. Незамужней и беременной в двадцать четыре года. Но мама не стыдила меня, а напротив, уважительно и заботливо приобщала к традиционной женской сфере.

В один из таких мирных дней, когда мы с ней, приготовив на ужин превосходное рагу, сидели у камина, мама обратила внимание на пачку писем от Альберта и на то, что все они остались без ответа. Она спросила:

— Ты что же, Мица, так и не ответишь ему?

Я удивленно подняла на нее глаза. Мама никогда не говорила со мной ни об Альберте, ни о будущем. Мы жили в непроницаемом пузыре настоящего: дом, который никогда даже не предназначался для того, чтобы жить там зимой, стал для нас убежищем от всего мира.

— Нет, мама.

— Я понимаю твой гнев, Мица. Альберт ввел тебя в грех, а нести его бремя досталось тебе одной. Но пожалуйста, не перекладывай этот грех на своего ребенка, если у тебя есть надежда дать ему нормальную семью — мать и отца.

Я удивленно посмотрела на маму. Ее совет прямо противоречил папиному: порвать с Альбертом.

— Не знаю, смогу ли я, мама. Он ведь даже не навестил меня ни разу за столько месяцев.

Папа не скрывал своей ярости из-за того, что Альберт так и не появился, и я полагала, что мама разделяет его чувства, хотя и не говорит об этом. Я не решилась рассказать ей о самом худшем: об отказе увидеться со мной в Штайн-на-Рейне. Я боялась выплеснуть на маму так старательно сдерживаемый гнев.