Яся вздыхает и ёрзает. Трогает кончиком пальца лопату, достаточно ли та остра.

За окном как обычно: деревья, дома, сама смерть, голосующая у дороги. Придорожные кенотафы, символические могилы: крест или букет цветов, потрёпанная игрушка – а в земле никакого покойника. Это значит – здесь кто-то стал мёртв, и то место решили увековечить. Обычно в пространство живущих приносят лишь смерть знаменитых или там знаменитую смерть – стелы, памятники, таблички, улицы в честь неживых. А здесь – будто даже неважно, кто умер, важно – что это вон там, где ты едешь, а значит, могло быть с тобой.

Автобус не взял подвезти, смерть осталась стоять, где стояла. Яся ей не захотела махать, хоть у них теперь общий знакомый.

Яся пишет об этом друзьям. Мама говорит: без своего телефона не можешь. Тогда Яся его убирает. Убито смотрит в окно. За окном лес и пыль, ещё лес и ещё много пыли. Если смотреть прямо вниз, всё сливается в пёструю долгую ленту, начинает немного тошнить.

То ли из-за того, что не была на похоронах, то ли ещё почему, всё казалось ненастоящим, какой-то игрой: само кладбище, тишина, все эти толпы надгробий – Яся старалась не таращиться слишком на них, но не всегда получалось, ведь на камне могли рисовать фуру, комп или фотку с котом, написать что-нибудь в рифму.

Походило на интернет.

Яся поймала себя на этой мысли. Задумалась, оскорбило бы это покойных как уязвимую группу. Она не хотела над ними смеяться, мёртвые же не ответят [9] .

Дошли до отца.

Искусственные цветы никто не подумал пометить зелёнкой. Яся вспомнила тут же советы маминой тётки – надо мазать зелёным края лепестков, а не то украдут, вам же и продадут прям у входа. Мамина тётка всегда несла чушь.

Самый роскошный венок – «любимому мужу и отцу», чёрным по золоту, витиевато, – пусть сразу увидят все-все, кто тут его больше любил. В углу притулились подвядшие розы, плотно смотаны лентой колючие стебельки. Плита на могилу ещё не готова, вместо неё – хрупкий временный крест и фотка под ним: впалые щёки, бледная кожа, взгляд, заскучавший куда-то в пространство. Видимо, дождь лил – цветы все в песке, – мама осторожно отряхивает каждый букет, возвращает на место с точностью до миллиметра, будто не было тут никого.

Отец на портрете не смотрит на них.

Яся вглядывается в его черты, упорно стараясь грустить. Пытается выжать слёзы, взяв за основу тоску по редким встречам с отцом, какой не было отродясь, чтобы стать не собой, а условной бедной девочкой без отца, но чувствует только лишь острую жалость к маме. Ей страшно хочется маму обнять, но видит, что это не к месту, и, взяв в руки портрет, протирает салфеткой стекло. Салфетка исходит на ворс.

В стекле отражается Ясино лицо, наслаивается на отцово. Мама мешкает немного, думая, верно, выкинуть эти убогие вялые розы, вон, атласная лента в разводах, какой-то непохоронный букет. Уголки её губ резко дёрнулись вниз – и сразу вернулись на место.

– Не буду выкидывать. Скажут, чего тут хозяйничали.

Яся перенимает злосчастные дохлые розы, идёт до помойки, разворачивается лицом к дороге и кидает через плечо.

Попала.

Издалека, за дорогой, за рядом надгробий бандитов, за надгробиями попроще видит мамину жалкую спину.

Покупает у входа красные цветы, возвращается и втыкает их в самый центр могилы.

Если зарядят надолго дожди, город становится куда ближе Питеру, нежели Москве.

Проспекты наполняются водой – ну чем тебе не каналы?

Кира шлёпает в комнату, и тянется мелко цепочка холодных следов.

Все часы в этом доме тикают в унисон, кажется, будто по дому кто-то всё шаркает в тапках, хоть отец и ходил босиком.

На стене – световое пятно. Кира складывает пальцы, делает простецкого, дошкольники даже умеют, теневого пса: большой палец – пёсье ухо, мизинец – подвижная нижняя челюсть, указательный будет его насквозь просвечивающий глаз. Двинешь рукой – и пёс из теней оживает.

Может, станет её охранять.

Может быть, на куски изорвёт.

Здесь, в кабинете отца – да какой это был кабинет, просто маленькая комнатушка, – висит на стене родовое их древо. Древо такое же, как кабинет, – название громче объекта. Это задание в школе, и необязательно было делать вот так кропотливо, но Кира тогда постаралась, убила несколько вечеров. Мама сказала: «Надо же, аккуратно» и добавила сразу, чтобы как будто не стало её похвалы: «А у кого ещё пять?» («Я ей так говорю, чтобы получше старалась!») Но отец перебил: «Это очень красиво. Повешу себе?» Кира ему подарила. С тех пор и висит. Тогда Кира почувствовала себя очень важной и очень отдельной – наверное, даже счастливой.

Хорошо бы застопорить в памяти этот момент, но кадры сменяются дальше.

На мамино громкое «Вы посмотрите! Переманивает себе ребёнка! Кира, запомни: я на тебя жизнь положила, а отец – ничего, только нервы мои истрепал, вот и весь его вклад в семью». И – ужасная, пошлая, анекдотическая деталь – длинный рыжеватый волос, тянувшийся почему-то из отцова кармана.

На онемевшую Киру, нерешительно замершую, – соглашаться сейчас или нет? Потянувшую незаметно за тот прикарманенный волос и накручивающую его рядами, пока палец не побелел и не стало казаться, что скоро отсохнет.