Шрифт:
Мама снова звонит [10] .
Говорит:
– Мы планируем годовщину.
До Киры сперва не дошло, мама с мужем женились же летом, только потом поняла, что это она об отце.
И ещё добавила мама:
– …собрать презентацию папиных фоток, будет мило, придут все коллеги.
Кира выдохнула:
– Побухать все его коллеги придут.
Мама сказала:
– Тебя плохо слышно. Ты что, опять разговариваешь из ванной? Говорю – зайдут люди с кафедры! Закупила для них алкоголь, была акция. Ох уж эти все люди науки! Твой отец никогда вот не пил. Как ты думаешь, а тот придёт, ну, коллега его? От которого… ну… дурно пахнет.
10
Она не хотела, чтоб голос грубел, чтобы тело раздалось вширь.
На себе всё везла – вот и внешне пришлось поменяться.
Она такая весёлая была, такая хорошая, тонкая, лёгкая, звякала серебром.
Что они с ней сделали, что?
Вот фотография, вот, посмотрите. Та, на снимке, – взаправду она. Зеркало злое и врёт.
Повелась на какую-то ерунду, на слова, которыми сытой не будешь. Да чего он там нёс, половину не разобрать. Что вообще за мужик, никакой это был мужик. Падали хлипко прикрученные полки, ни на что не хватало тех жалких копеек. Дочка вечно болела, температурить начнёт, а этот гнездится в своём кабинете (да какой кабинет из кладовой, лорд английский осел тут в наших краях), хоть в ухо ему заори. Кидался к листкам, как она – к колыбели. Оба, в общем, творили памятники ему, но она преуспела побольше.
Дочь такая же. Закричишь, чтоб хоть как-то расшевелить, так замрёт истуканом, ну камень от камня отца. Тянешься, тронешь – то холодно, то обожжёт. Начинаешь бояться тянуться. Как привыкла к труду – привыкаешь и к обороне: всего раз не дашь по их цепким рукам – утянут в свою глубину.
Это н-не она, ведь была совершенно другой, та, настоящая, в прошлом и потерялась.
Вы п-посмотрите, что с ней с-сделали.
Что сделали, ну.
А от той, от второй, возвращался иным – там, конечно, здоровый ребёнок, приезжал себе, как на курорт, ничего-то с него не просили. Исчезал то и дело, а после – взял и ушёл навсегда, не спросил, каково ей остаться с новым, наспех подысканным мужем, с полками крепко прибитыми, будто выросшими из тех стен, чёрт бы побрал эти полки, ураган бы разнёс эти стены.
Гордый нашёлся, не захотел вот смотреть, как без него хорошо.
Она же как лучше хотела, постоянно как лучше хотела. Куда бы они без неё! Вялые, хилые, ноют, того и гляди поломает ветер их белую кость.
Взял ушёл, а за ним так и тянется путаный след: не один же сбежал, забрал память о ней настоящей.
Верни.
(В этой просьбе ещё была парочка букв, только тайных, непроизносимых.)
Не найти себя в чужом теле, не узнать по осипшему голосу. Что с ней сделали, куда запрятали? Фото вот, посмотрите, вы такую же не встречали?
А у той, у второй, – тоже так-то девчонка. Тонкая, лёгкая, звенит серебром. Не получится отрицать: чужие пустые глаза на его, его юном лице.
Любовь не была словами, была делом, криком, едой. Они точно не знали того языка и зашуганно отстранялись.
Но она же как лучше хотела.
Посмотри – хорошо. Смотри, как могу! Почему никогда не смотришь? Как мне это сказать на твоём?
Фотокарточку положи под стекло, а потом закопай – это будет такой твой секретик; ты его никогда потом не найдёшь, не запомнится, где схоронила. Возле пальцев мелькает огонь, наполняет привычная горечь. Изнутри вырывается дым: стережёт злой дракон ту, которая потерялась.
Счёт идёт и идёт и идёт
–
и никто не выходит искать.
– Кира, ты почему не берёшь трубку? Тебе с матерью сложно поговорить?
Обычно зовёт его «этот вонючий», но не сейчас. Не сейчас. Явственно слышно, как мама редактирует саму себя, – верно, звонит с работы. Всегда можно узнать по голосу, когда её кто-то слышит чужой: иначе звучащая речь, встроенная корректура.
Мама продолжила:
– Нет, я не против, и, может, он болен, нехорошо о людях так говорить. Но как его терпят, это же невозможно! Я его лично не пригласила. Всё же думаю, что он придёт.
И ещё, и ещё говорит.
Кира ставит контакт на громкую связь, кладёт на покатый край раковины, окунается с головой.
Как родители развелись – виделись разве по праздникам, да и то мама всякий раз говорила, как в спину толкала: ты позвони, съезди, ну ты чего, это папа твой, ну.
Они не особенно много общались, словно отец все слова поистратил на Киру-ребёнка, а подросшей – ни слова за так. Выдал ей пробный период, а дальше – изволь заплатить, только способ оплаты неясен, ну ты там сама разберись. Девчонка неглупая, вот и придумай.
Кира не знала, о чём с отцом говорить, и чувствовала себя неловко, как будто он должен был навсегда остаться таким, каким рисовался ей в детстве, и теперь обманул. Их общение было, как правило, сплошь отцовы монологи. Обращаясь формально к ней, выговаривал непонятно кому, а Кире оставалось что в ответ на это кивать.
Когда подалась на филфак, то хоть и гнала от себя эту мысль, но всё же думала почему-то, что это его удивит, и прикидывала, выйдет ли так, что он будет вести у неё, но до этого не дошло.
Когда поступила, он сказал: «Да кем ты работать будешь? Разве других учить». И, выходя, запнулся о книжный шкаф, да ещё с полок что-то упало.
Водорослями шевелятся у лица тёмные длинные пряди. Звуки пробрались даже сквозь толщу воды. Поначалу не разобрать, а потом составлялись в слова, и слова обретали смысл. Кира резко садится.
– Что у тебя происходит?
– Всё ок.
Кира ловит ртом воздух.
Кира думает – хм,
почти год назад.
Кире не приходилось дарить букеты отцу.
Наверняка были правила на этот счёт. Для всего существует порядок.
Кира гуглит: «букет для мужчины».
Букет для мужчины был антибукетом: подходило лишь то, что нельзя посчитать за цветок, цветы – это как-то по-бабски. Были бечёвкой связанные колбасы, веером сложенные сыры, веник усохших рыб, пирамида бутылочек-крошек с чем-то спиртным внутри.
Тащить сыр с колбасой не хотелось.
Подумав: ведь после смерти что он, что она – всё мертвец, Кира остановилась на розах. Наверное, это банальность, жизнерадостный пухлый цветок, но любой ритуал был немыслимо пошлым вне того, зачем он совершён. Кира сжала ладонью бутон, и лепестки подались, послушные, мягкие, прямо вот кожа на шее. Цветок задыхался. Кире стало противно от самой себя. Она всматривалась в лепестки, точно ждала, не проступит ли синева в чуть означившихся прожилках.
В церкви пахло отцовским одеколоном. Кира только тогда и узнала, как пахнет ладан, когда начинает тлеть.
Ей всё думалось, что вот-вот встанет отец да уйдёт подальше от этого действа. Даже не удивляясь, почему руке не горячо от потёкшего воска, то и дело шептала «прости», когда нужно было другое совсем говорить.
То, как его отпевали, потом долго звенело в ушах. Мама всегда точно знала, как надо. Ей словно не приходилось искать, тревожиться, мучиться выбором. Родственники сказали маме: какая ты молодец, всё сделала как у людей, он бы гордился тобой. Кире сказали: как хорошо держишься, он бы гордился тобой. Ушедшие только и заняты непрестанной оценкой того, как их с земли проводили, кто хорош, а кто подкачал, и загораются в небе от одной до пяти жёлтых звёзд.
Кира тоже ведь знала, как надо, – и как надо терзало Киру по всем правилам, от и до.
– Ты чего тут с цветами? Могла просто у входа купить, – пожала мама плечами.
У кладбища впрямь торговали. Всем, кто подходил к какому-нибудь прилавку, тут же впаривали новинку: цветочки в горшках укреплены цементом. Глядя на астры в цементе, на ум приходили байки про всяческих мафиози, чьи ноги в залитом бетоном тазу поди так же вот жутко торчали шершавеньким стебельком. Ветру не сдвинуть, птице не унести, а ожившему мертвецу, если вздумает откопаться, – заработать шишку на лбу, ткнувшись черепом о горшок. Продавщица сказала про астры – «смотрите, почти как живые», и Кира кивнула – живые, живые, с двух шагов даже не отличишь, если, конечно, при этом зажмуришь крепко глаза.