Одинаковые ряды могил, и – неожиданно, жутко – ангел с лицом нежным и печальным, с бесцветными глазами, зрачки – вмятины в камне.

Кира застыла у ангела.

Мама мягко толкнула в плечо – ну пойдём, такси ждёт.

Созывают и остальных – эй, у нас тут свободных два места. Кира смотрит в окно: вдоль дороги крохотная трясогузка перебирает ножками мелко-мелко, как на роликах едет, вспархивает на сваленные горой покрышки – может, в холода поджигать, чтобы было полегче копать мёрзлую твёрдую землю, может, в память об ангелах-престолах. Колёса, свернувшись в клубок, позакрывали глаза: спи один, спи другой, спи бесконечное их число, некого тут сторожить. Кира отвела взгляд – не встретиться бы глазами.

Еду на поминки – это же были поминки? – готовили в мрачном кафе с названием то ли «Радость встречи», то ли просто «Встреча», без радости, то ли ещё как-то так. Тут, судя по прейскуранту, гуляли свадьбы и юбилеи; Кира прикидывала в уме, что же проводится чаще. Сладкий рис с сухофруктами выглядел непривычно, как будто насобирали с тарелок завтраки в детском саду, как будто просто играли.

Пришли коллеги, один взял и ляпнул: «В четверг, на заседании кафедры, он был ещё жив».

Захотелось переспросить: «Точно?», но вовремя прикусила язык. И сказала себе: «Отец мёртв». Мысль была непривычна, и отчего-то в её голове прозвучала как национальность, будто «кто», не «каков». Кира как дочь, выходило, наполовину такая. Если отец оказался из этих, насколько велик шанс на репатриацию к мёртвым?

Она почему-то боялась, что кто-нибудь подойдёт, скажет: «Зачем притворяешься, я вижу, тебе совершенно не больно». Все ждали, что ей будет плохо. И Кира тоже ждала.

Мама обратилась в многорукое, вездесущее сверхсущество, в древнее страшное нечто – и успевала за всех. Только выпив из стопки (так было надо, а зачем – никто знать не знал), выдохнула надрывно:

– Никто мне не помогает.

Все разом кинулись помогать, бормотать «вот грибок, а вот хлеб», «выпей-выпей, будет полегче». Мама воинственно их отстраняла, чтоб с упоением, полноправно вновь и вновь произносить эту фразу.

– Всю жизнь всё сама, – говорила мама. – Ребёнка на ноги подняла, пока этот увалень рассказики свои кропал.

От неё пахло тяжестью, лепестками зажатых в ладони, задыхающихся цветов. Память длит эпизод много дольше, чем происходила реальность, – враз покажется значимым всякий случайный жест, укрупнится лицо, так что можно вблизи рассмотреть черту за чертой, дрогнувший уголок рта, чуть расширившиеся глаза, – только вот было действительно так или нет, никто уже не подскажет, а на себя полагаться нельзя.

Кира вытягивается струной.

Стыд взрывается изнутри, стекает расплавленным металлом – и, мгновенно застыв, давит книзу, к земле, к её центру. Есть запретные, жуткие вещи, их нельзя совершать: не отмыться потом от позора, кровью тоже не искупить. Затверди наизусть. Чётко-чётко. Как молитву, как имя своё. Повторяй: не сотвори же кумира, не убий и не укради, почитай отца и других почитай, а сама – не пиши никогда.

И невысказанные слова падают друг на друга, как в тетрисе блоки, но не строятся в ровную линию, не стыкуются между собой. Просто копятся, захламляя пространство.

Только лишь на секунду стало очень уж громко, а после кто-то, наверное, милосердный – или же просто уставший – щёлкнул выключателем и убрал это всё, вообще всё

когда-то

Открой глазки. Смотри-ка: попалась.

И подчёркнуто чётко звучит: «Яся, доброе утро».

Тут же вспомнилось – надо здороваться тоже. Приветствие не означало ничего, но мыслилось чем-то сверхважным, как будто оно подтверждало чью-нибудь видимость в мире. Зачастую, забывшись, не останавливаясь в своём пути, Яся коротко, энергично кивала, и этой своей привычкой вызывала ответное резкое требование поздороваться нормально. Сообщить, что утро, день или вечер – добры. Часто это был весь разговор. Но сейчас бы такое не прокатило – с ней хотели поговорить.

Ясю попросила задержаться начальница. Она же у параллельного класса МХК, что ли, вроде ведёт. Удивительное сочетание – МХК и тупые таблицы, всё, что создали лучшего люди, и архив для копии копий.

– Ярослава, – начинает она.

На улице кто-то хохочет. Смеётся, что Яся попалась.

Яся тщательно расправляет закатанные до локтя рукава, чтобы выполнить просьбу выглядеть понормальней, будто кому-то казалось, что дело лишь в рукавах. Смятая кое-как ткань запечатлела замины и напоминала гофрированную трубу. Яся подумала: может быть, их намочить перед тем, как вернуться в класс? Или же будет лучше попросту не возвращаться?