Глава 27

Габриэль

— Пять дней. — Мой кулак с грохотом обрушивается на стол. — Чёрт возьми, пять дней, и у нас до сих пор ничего нет?! — мой голос резкий, полный гнева и разочарования, словно удар хлыста. — Я хочу видеть головы! — рявкаю я, ощущая, как ярость пульсирует в висках.

Я обвожу взглядом лица собравшихся. На меня смотрят холодные глаза тёти Розетты, спокойные и пронзительные, и обеспокоенный взгляд Анджелы.

— Кто-то должен знать, что, чёрт возьми, произошло с нашим соглашением с Галло! Почему они так резко изменили правила игры?! — мои слова звучат, как угроза, хриплый рык, который заполняет комнату.

Напряжение в воздухе становится почти осязаемым, словно перед грозой.

— Ты обвиняешь собственную семью в предательстве, Габриэль? — Розетта медленно поднимает бокал, изучая его содержимое, прежде чем сделать неспешный глоток. Её голос звучит мягко, но в нём чувствуется стальная нота. — Это очень серьёзное обвинение, племянник.

— Кажется, ты забыла, что это ты учила меня никому не доверять, Zia, — парирую я, мой голос звучит резко, словно удар хлыста, от которого в комнате будто становится холоднее.

Розетта поднимает на меня взгляд, её тонкие брови чуть приподнимаются, а руки скрещиваются на груди в жесте, полном выдержанного вызова.

— А это так? — её голос звучит обманчиво мягко, но в нём чувствуется сталь.

Домани поднимает глаза, его взгляд встречается с моим, в них нет страха, только лёгкое напряжение. Анджела тоже смотрит на меня, её лицо — отражение ожидания, словно каждое следующее слово должно дать ответ на все вопросы.

— Всем в этой комнате прекрасно известно, что предательство не раз показывало своё уродливое лицо в нашей семье. Но… — я делаю короткую паузу, чтобы каждое слово, словно капля, прорезало воздух, — я уверен, что каждый здесь готов отдать свою жизнь, чтобы довести до конца то, ради чего мы начали это дело. — Мой взгляд, полный твёрдой решимости, обводит присутствующих, как бы призывая каждого подтвердить мои слова.

Розетта на мгновение замолкает, затем её глаза сужаются, а на губах появляется едва заметная тень улыбки.

— Уверенность и доверие — это не одно и то же, — замечает она с тонкой улыбкой, в её голосе слышится ирония. Её пристальный взгляд словно просвечивает меня насквозь, ищет слабое место, но я не отвожу глаз.

— Ну, думаю, вы получили свой ответ, — говорю я, прищурив глаза, пытаясь понять, что, чёрт возьми, тётя Розетта задумала.

Её лицо остаётся непроницаемым, она едва заметно пожимает плечами, давая понять, что не спешит раскрывать свои карты.

— Настоящий вопрос, Габриэль, заключается в том, готов ли ты поступить так же? — её голос звучит спокойно, но её взгляд — острый, пронизывающий до глубины души. — Мы все знаем, что твой фокус… изменился с тех пор, как всё это началось.

Я прищуриваюсь, мои пальцы невольно сжимаются в кулак.

— Тициано всегда был и остаётся главной целью во всём этом, — твёрдо заявляю я, встречая её взгляд без единого намёка на сомнение.

— Что насчёт девушки? — вдруг раздаётся голос одного из мужчин в комнате.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. Прокатываю язык по зубам, сдерживаясь, чтобы не сорваться на него за это брезгливое «девушка». Они прекрасно знают, как её зовут.

— Произошло одно событие, и я этим занимаюсь, — отвечаю я ровно, глядя прямо перед собой, но мои слова звучат как предупреждение.

На меня устремлены несколько пар глаз, полных вопросов, и я ощущаю их настойчивые, почти ощутимые взгляды.

— Какое событие? Ты нас не информировал о каких-либо изменениях, — тётя Розетта слегка наклоняется вперёд, её глаза пристально сверлят меня, будто пытаются проникнуть за оболочку моего спокойствия.

— Насколько я помню, я управляю семьёй и бизнесом так, как считаю нужным. Мне не нужно посвящать тебя в каждую мелочь, — мои слова звучат холодно, как клинок, и я встречаю её взгляд без малейшего намерения уступить. В комнате воцаряется тягостная тишина, под которой скрывается напряжение.

Домани слегка прочищает горло, привлекая к себе внимание. Его жест кажется нервным, но он старается выглядеть уверенно, подбирая слова.

— Что касается Галло, у меня есть теория, особенно если мы говорим о Беа, — наконец произносит он.

Я скрещиваю руки на груди, устремляя взгляд на Домани. Мои глаза не отрываются от него, ожидая объяснений, и тишина в комнате становится почти гнетущей.

— Мы не обсуждаем Беатрис.

Домани ёрзает на стуле, но не отводит взгляда, его настойчивые глаза будто пытаются пробить броню моего самообладания.

— Выслушай меня, Габ. Галло рискнули пойти против тебя, но до того, как произошло нападение, мы знали, что ходили разговоры о том, что они объединились с семьей Диего, чтобы противостоять русским после той грёбаной перестрелки, о которой писали во всех новостях, — его голос звучит ровно, но в нём чувствуется скрытая тревога.