Джеймс почувствовал, как внутри него нарастает гнев, но он заставил себя продолжить разговор.

— Необходимость — это всего лишь оправдание. Ты не бог, чтобы решать, кто достоин жить, а кто — умереть.

Миллер пожал плечами.

— Возможно, я не бог. Но любая власть у одного лишает выбора другого. Разве вы сами не делаете выбор каждый день, Джеймс? Кого спасти, кого арестовать, за кого заступиться? В чем разница? Вы ведь тоже ломаете чьи-то жизни. Чем это хуже смерти?

Эти слова эхом отдавались в сознании Джеймса. Он смотрел на человека перед собой и видел не монстра, а бездну, которая когда-то была человеком.

— Как ты провернул смерть Челси Хэнсен? — детектив перевел тему разговора чувствуя, что в противном случае сорвется на Миллера. — У тебя были сообщники?

Тот потер переносицу, притворяясь, будто устает от этого разговора.

— Серьезно? Это то, о чем вы хотите поговорить сейчас? Обо всех этих скучных деталях расследования? — вздохнул Гэри, однако, видя, что его манипуляция не имеет воздействия, продолжил: — Я узнал о фиброксаноле от Боумана. Я тайком выяснил про его деятельность, связав показания пациенток и сплетни о новом наркотике на улицах. Мне не составило труда связать побочные эффекты фиброксанола и этого «фиксала».

— Вы были заодно?

— Упаси Господь, да ни за что, — на мгновение Миллер замолчал, придавая себе оскорбленный вид. — Я что, похож на мерзкого распространителя дури? Простите, детектив, но у меня все же есть принципы…

— Так что ты сделал с Челси? — холодно прервал его детектив, не сводя взгляда.

— То же, что и со всеми остальными. Я использовал конфискованный у Боумана фиброксанол, было интересно посмотреть на эффект, и он превзошел все мои ожидания. Но в случае Челси… я так и не понял, как так вышло. Вероятно, из-за того, что я нашел ее обдолбанной настолько, что она даже и звука не издала, пока я резал ее. Я расправился с ней за два дня до моего ареста, бедняжка продержалась достаточно долго, чтобы создать мне алиби…

Он говорил о ее жизни с таким пренебрежением, словно это был не живой человек, со своими чувствами и мыслями, а какое-то насекомое или даже крыса, которых он наверняка с десяток препарировал во время обучения.

— Я и не рассчитывал на такой успех. Надо отдать должное доктору Боуману — он положил глаз на воистину инновационный препарат.

Джеймс молчал. Ему хотелось кричать, бить кулаками по столу, но он оставался неподвижным. Миллер смотрел на него, как хищник, изучающий добычу.

— Боуман не знал, что это ты стоишь за убийствами? — сухо поинтересовался детектив, когда к нему вернулось самообладание.

Мужчина помотал головой.

— Нет, и я был очень удивлен, что вы смогли выйти в расследовании на это дельце, которое проворачивал в свободное от работы время. Этот агент Картер свое дело знает… вы бы без него, наверное, очень долго искали связь. Но я даже рад, что так вышло.

— Получается, ты хотел его подставить?

Миллер вновь задумался.

— В глубине души я хотел, чтобы это прекратилось. Наркотики — это дерьмо, которое безвозвратно портит даже лучших из людей… Но я не лез в деятельность Боумана, чтобы не выдать себя. Он сам по себе, я сам по себе… Так что если я и подставил его, то точно ненамеренно.

Сэвидж все еще испытывал странные ощущения, подобно качелям. Ему хотелось своими руками придушить эту двуличную мразь, но он говорил так рассудительно, что волей-неволей к его словам, к смыслу того, что пытается донести этот человек, прислушиваешься. «Неудивительно, что Калина прониклась им. Он легко очаровывает, и становится непонятно — искренен ли он с тобой», — думал про себя Сэвидж.

Сам Миллер будто бы наслаждался процессом, словно впервые в жизни он может выговориться кому-то. Все эти признания были для него настоящей исповедью, которая лишь сильнее опустошала и без того раздавленного и разбитого на куски Джеймса.

Он сидел неподвижно, напряженно вслушиваясь в каждое слово Миллера. Ему казалось, что с каждым произнесенным предложением воздух в комнате становился плотнее.

— Ты странно себя ведешь, — наконец сказал Джеймс, прищурившись. — Говоришь это все так спокойно, даже не пытаешься найти оправдания. Почему?

Гэри чуть приподнял уголки губ, словно усмехнулся, но так легко, что это казалось искренним.

— Потому что впервые в жизни я могу говорить правду, — произнес он, почти шепотом, но каждое слово прозвучало громче, чем крик.

Джеймс нахмурился, не сводя с него взгляда.

— Ты хочешь сказать, что все это — правда? Убийства, манипуляции, твоя «философия»?

Миллер посмотрел на него, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталость.

— А какой мне смысл лгать?