Гнев заполнил меня, как кипящая лава. Все, что я знал, стало ненужным. Она, моя Джи, оказалась изменщицей. Лживой предательницей. Она уже несколько месяцев крутила роман с Брэндоном у меня за спиной. Брэндоном! Человеком, которого я считал другом.

Я думал, что судьба дала нам второй шанс, что мы можем начать все заново. Что мы могли бы стать семьей. Но она... Она выбросила этот шанс, как мусор.

Я ждал ее в гостиной.

Когда она вернулась, я закатил скандал. Мои слова звучали жестоко, без прикрас. Я бросал обвинения, выкрикивал обидные слова, но, как ни странно, чувствовал себя удивительно спокойным.

Джи не оправдывалась. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня с презрением.

Она сказала, что не надеялась, что правда всплывет, и хотела подстроить все так, будто ребенок был от меня. Чтобы скрыть свою связь с Брэндоном.

Мне было больно слышать это. Слишком больно. Это выжигало изнутри. Спросил, зачем она так со мной я, глядя прямо ей в глаза.

А она лишь усмехнулась. Потому что я был ничем. Удобным. Таким, кто всегда был рядом, когда нужен.

Она говорила, что думала, что переезд изменит меня. Что я наконец-то стану более решительным, но этого не произошло.

Зато после аварии все изменилось. Я наконец-то стал другим. Таким, который ей нравится. Но иногда пугаю ее.

Пугаю?

Она сказала, что колебалась, но теперь сделает аборт. Что хочет забыть обо всем, как о дурном сне, и жить дальше. Потому что теперь ее все устраивает. Попросила прощения так, словно это я виноват в том, что пошла на измену.

Ее слова… Эти холодные, бесчеловечные слова… Они эхом звенели в моей голове.

Я не знал, что ответить. Я просто смотрел на нее.

И тут голос в моей голове — тот самый голос, который когда-то звучал чуждо — теперь звучал, как мой собственный.

"Она не достойна жизни".

Я пытался сопротивляться, но не мог.

Я был с ним согласен.»

Он не помнил, как шагал по оставленным Миллером следам сквозь лес. Не помнил, как очутился на берегу, прислушиваясь к собственному дыханию. Его сердце бешено стучало, а воздух казался тяжелым, наполненным солоноватым запахом воды и чего-то еще... металлического. Он медленно опустил взгляд и увидел следы, уходящие к воде.

Глубоко вдохнув, Джеймс двинулся дальше, ноги вязли в сырой земле. Его ботинки оставляли новые отпечатки, пересекающие старые, ведущие туда, где следы крови смешивались с грязью. И вот, среди сухого тростника и серых камней, он увидел ее.

Калина, полностью обнаженная, лежала на спине, волосы растрепались, пряди прилипли к лицу, покрытому темными пятнами. Ее руки были неестественно вывернуты, а на шее виднелись следы удушения. Глаза были закрыты, будто она заснула, но огромная зияющая рана на груди сразу же возвращала в жестокую реальность.

На мгновение все вокруг застыло. Время остановилось, и он стоял перед этой страшной картиной, не в силах пошевелиться. Все это казалось одним из кошмаров, когда Джеймсу виделись мертвыми Эмили, Дженни, Эбби… распростертые на земле и вспоротые от живота до груди.

Точно так же, как сейчас лежала перед ним Калина Сантох. Распиленные ребра, выпотрошенные внутренности, части органов явно не хватало, словно вместо этого ее готовили наполнить чем-то другим, как… как соломенное чучело. Пласты свежеванной кожи алели на сером льду, в который раз напоминая крылья бабочки.

— Нет... — выдохнул он, голос сорвался на шепот.

Джеймс медленно опустился на колени рядом с Калиной. Его пальцы дрожали, когда он дотронулся до ее холодной руки. Она была тяжелой, безжизненной, и это осознание пронзило его, словно нож.

— Это я... — прошептал он, глядя на ее лицо. — Это я втянул тебя в это.

Образы мелькали перед его глазами. Калина всегда была уверенной в себе, могла позволить себе и язвительность, и кокетливость тогда, когда считала нужным. Знала, когда надо пробиваться, а когда отступить. Наверное, не родись она в таком захолустье, она действительно могла бы исполнить свою мечту.