Воин выразительно посмотрел через мембрану на явно теряющего последние силы Магистра и молча ушёл к себе в рубку.

— Магистр, вы же понимаете, что нам должно сделать.

— Разумеется, магистр.

— «Принсепс», капитан Райдо, здесь Магистр Памяти, сообщите научспецам, что требуется срочно подготовить резервный носитель для проведения мёрджа [224] двух разошедшихся бэкапов.

Секунда на передышку. Это всегда непросто говорить.

— Предварительно необходимо будет провести снятие дампа и дезактивацию двух исчерпавших свою полезность носителей.

Как там говорил капитан, не боится ли он встречи со своим предшественником. Как бы то ни было, этого боятся все.

Перед квестором распахнулись, наконец, сначала внешняя, а потом внутренняя створка биомембраны.

— Давайте поторопимся.

— Подождите секунду, магистр, я должен сказать пару слов уважаемому Цзинь Цзиюню.

Полутруп повернулся к своему невзрачному компаньону и что-то ему вполголоса начал выговаривать.

Квестор не стал вслушиваться. Какой смысл, он вскоре будет в точности знать содержимое этого разговора. Нет, не он, а Магистр Памяти. Он же… во всяком случае, в этом носителе уже его не станет.

Впрочем, последнюю реплику квестор всё-таки расслышал:

— И упирайте на то, что Воин в текущей ситуации не станет форсировать конфликт ни при каких обстоятельствах.

Человек, названный Цзинь Цзиюнем, кивнул, передал старого магистра молодому, а сам молча полез обратно в свою шлюпку. Ещё бы знать, как он тут оказался. Впрочем, квестор узнает, скоро всё узнает.

Не он лично, для него как раз всё скоро закончится.

Носители иногда бывают так недолговечны.

Капитану Райдо столько раз хотелось убить их обоих. Доставим ему этоудовольствие.

Рейес ещё раз обернулся на сдвоенную вершину Мармолады, что зубом мудрости торчала из-за ближайшего склона. Даже сейчас, в конце мая, снег там лежал по-прежнему плотной сверкающей на солнце короной, пока пониже уже вовсю начинал покрываться зелёными прожилками растительности вездесущий доломитовый монолит.

Мармолада, конечно, не Монблан и не Маттерхорн (и чего это они все на «эм»?), но на фоне местных невеликих высот она смотрелась основательно, напоминая случайному путнику, что Альпы — это Альпы, и недаром бывшее дно моря Тетис [225] так старательно пёрло вверх на протяжении последнего полумиллиарда лет.

Рейес усмехнулся. Случайному путнику. Как часто тут вообще бывают люди?

Жаль, конечно, что этой красоты почти никто не видит, но с другой стороны как подумаешь, сколько лет понадобилось местной природе, чтобы восстановиться — триста? — так сразу и раздумаешь сюда кого-то звать. Да и кого, на всей Старой Терре осталось от силы пара тысяч таких же, как Рейес, отмороженных любителей экстремального туризма, что готовы были, случись что, умереть вместе со своим миром. И всем им было явно не до треккинга в Доломитовых Альпах.

Перекинув плотно набитый оборудованием рюкзак поудобнее, Рейес мысленно помахал рукой местным красотам, а сам направился вниз по левому отрогу. До озера оставалось каких-то двадцать километров довольно ровненького спуска вниз в кресловину. Так, теперь размеренно работаем палками, раз-два, раз-два.

В этот заход, по счастью, почти не было приступов — чего Рейес в основном и опасался. Одно дело, когда на тебя находило в безопасном месте, на каком-нибудь бескрайнем лугу, куда ты припёрся фармить [226] микротомы [227] местной растительности, там с тобой всяко ничего не случится, разве что змея укусит — пресмыкающиеся вообще сохранились повсеместно, и чуть ли не лучше их основной кормовой базы в виде грызунов — совсем другое дело пусть простой, но в общем-то отнюдь не безопасный склон, где даже обычное падение может наделать делов, что уж говорить о вполне реальной возможности скатиться в какую-нибудь ближайшую расщелину, где тебя даже патрульный дрон найти не сможет.

Впрочем, сказать «почти не было приступов» тоже было бы заметным преувеличением. Первый из них Рейес поймал на самом крутяке, в конце стартовой полусотни, когда ещё не кончился провес. Как тут не кивнуть в сторону преимуществ гималайского стиля восхождений. Впрочем, вступило несильно, Рейесу только и успело на мгновение показаться, что всё вокруг облеплено десятисантиметровым слоем жирной чёрной сажи — обычное дело для приступа. И тут же отпустило.

Куда серьёзнее дело оказалось возле пня некогда обрушившейся выше по склону мачты фуникулёра. Пень этот диаметром в добрых пять метров бетонного крошева с торчащими оттуда огрызками металла — это по сути всё, что осталось от местной инфраструктуры чуть не тысячелетней давности постройки, и он как раз был довольно опасным местом — осыпи вокруг, уже никакого тебе провеса, идти надо впритирку к стенке. И тут снова приступ — словно облитая мазутом мачта нависала над Рейесом, обрывки тросов полощутся на ветру, валит снег, только снег этот такой же чёрный, на вкус отдающий металлом и кислотой. Мачта при каждом порыве ветра издавала какой-то тягостный стон.

Тут Рейесу хватило сноровки — в самом начале приступа он прижался спиной к скале и как смог присел, группируясь. Впрочем, всё прошло гладко, никаких вам лишних телодвижений, безумных криков и размахиваний аппендажами [228] , тестикулами и прочими рукокрыльями. В общем, приступ и приступ, пациент вёл себя чинно, отряхнулся и пошёл дальше.

В остальном путешествие и вовсе оказалось тихим, спокойным и каким-то умиротворяющим. Не зря он решил пренебречь имевшейся возможностью попасть сразу на склон кара [229] при помощи банального гиросьюта. Иногда хочется и ноги размять.