Предполагаемая защемленная, то есть потерпевшая, не смогла назвать точную дату, когда к ней приставал Андрей, а потом, бегая глазами, и вовсе стала говорить, что в подъезде было темно и она могла неверно опознать того, кто к ней пристал, ну и вообще она ведь не в обиде и заявление писать не будет, так что все в порядке.

– Мать передо мной извинилась. Попросила, чтоб я эту… девочку, как она сказала, не обижал, простил. Господь ей судья… – Андрей, рассказывая об этом, смотрел тяжело и слова отпускал медленно. – А по мне так… тьфу! Нашлась… девочка!

Влад больше никогда не касался этой темы, но с тех пор для него так и остался открытым вопрос, фигурировал ли он сам в рассказах Дарьи хоть раз? Он подозревал, что нет, никогда, он был слишком неказистый, не то что Андрей – пусть худой, но высокий, крепкий. А он что: мелкий, хромой, с невыразительным лицом… Разве он способен стать героем ее фантазий? Это стало для Влада чем-то вроде обряда посвящения в мужчины – стать персонажем историй Дарьи, в ее развратном воображении отыметь ее где-то в подъезде, или на пустыре, или в парке в заброшенной беседке, летом, когда всюду летает пух, стоит духота и одежда не мешает…

Это все осталось в прошлом, да, далеко-далеко, но однажды, когда Владу было уже хорошо за двадцать, он учился на позорном для себя самого филологическом факультете, окруженный толпой девушек, многие из которых ему нравились – да почти все! – но он так и не сумел ни с кем из них замутить, он встретил на лавочке возле подъезда Дарью, сильно пополневшую, гораздо более одетую и почти не накрашенную, заговорил с ней и сам не заметил, как оказался в ее квартире и ее постели.

Все прошло хорошо, то есть, конечно, совсем не так, как она рассказывала тогда, но вполне нормально, по крайней мере Дарья охала на весь дом, потом угостила его довольно вкусным борщом, ну и предложила куда-нибудь сходить.

Влад, конечно, никуда с ней не пошел, но когда встретил еще раз, снова заглянул на огонек. Жила Дарья считай что одна, родители ее давно разошлись и завели другие семьи.

Когда эта связь затянулась, Влад принялся ругать себя за нее, но даже после того, как в его жизни появились другие женщины, он все равно где-то в глубине души считал Дарью лучшей. Нет, не самой красивой, не самой эффектной, не самой… в общем, никакой не самой, если разобраться. Дарья была тупой, как ее собственная босоножка на высокой платформе, девкой, окончившей балбесовскую школу и работавшей продавщицей в «Пятерочке», но с ней Влад чувствовал себя легче, свободнее и яснее, чем с кем-то еще. Не стыдился ни неуклюжего тела, ни больной ноги, ни того, что учился на бабском факультете.

Однажды он сказал ей:

– Я роман пишу.

Она ничего не ответила, только улыбнулась одобрительно, но Влад знал: она тоже пишет – то есть не то чтоб пишет, скорее – сочиняет.

Он стал-таки частью ее историй, причем частью реальной. Влад ни за что не хотел бы, чтоб кто-то увидел их вместе, но Дарья и не настаивала: так, пару раз предложила пойти погулять, но потом отстала и приняла ситуацию такой, как есть: с их редкими встречами у нее дома.

Новость о том, что Дарья вышла замуж, ошеломила Влада. Вышла замуж и переехала к мужу, куда-то в деревню, вроде в Болотный Рог. Там у него большое хозяйство и нужны рабочие руки.

Нет, он лично не собирался на ней жениться, но…

Нет, у него самого были другие женщины, но…

Влад никогда не написал бы так, это звучало ужасно по всем литературным канонам, таких слов не полагалось употреблять по отношению к Дарье, которая только и умела, что трахаться со всеми подряд во всех измерениях реальности, – но сердце его было разбито, хотя сам бы он скорее сказал, что выдавил Дарью из себя, как прыщ.

Никто из семьи не заметил, когда и как Ленка притащила эту кошку. После смерти старушки, что жила этажом выше – Нелли Артамоновна, так ее звали, – осталась бесхозная кошка, возможно даже, та самая, которую Андрей когда-то бегал искать по всему двору (хотя нет, тогда был кот; или нет?), или другая, но похожего окраса: почти белая, с несколькими темными пятнышками на мордочке и спинке. После смерти старушки в ее квартире зашуршали какие-то дальние родственники, о которых при жизни покойной никто не знал, а кошка внезапно обнаружилась в квартире Куйнашевых, а над ней – Ленка, решительная и непримиримая:

– Будете выкидывать – и меня вместе с ней!

Глазенки злобно сверкнули – у Ленки, конечно же. Кошка, наоборот, смотрела пусто и безжизненно, каким-то чучельно-остекленевшим взглядом, и Андрей сказал:

– Она, наверное, чем-то болеет…

– Она тоскует! – встрепенулась Ленка. – Она любила свою хозяйку!

Отец предпочел кошку проигнорировать, а мама сказала что-то вроде: «Ну, все же божья тварь…» – и животное осталось в их квартире, правда, не особенно проявляя себя: кошка сидела в уголке между диваном и креслом и смотрела в пустоту пустыми глазами – как будто соединяясь с ней по принципу сообщающихся сосудов. Ленка часто садилась перед ней на корточки, гладила и тихонечко приговаривала: