— Я хочу уйти сейчас. — повторяю я, слыша, как Линкс вздыхает рядом со мной.

Рекс поднимает свои светло-зеленые глаза от Райдена, переводя их с нас двоих. Маленький засранец ударил меня.

— Ты не можешь просто…

— Можем ли мы, пожалуйста, не спорить между собой? — тихо спрашивает Линкс, перекрывая рычание моего брата.

Его левая рука дрожит, сжимая ручку, которую он бросает на стол, запуская обе руки в свои обесцвеченные светлые волосы.

— Я хочу уйти сейчас. — снова повторяю я, игнорируя его, как мертвую песнь. Но я мог бы пролить кровь, если это ради нее.

— Хорошо, я готов, пошли. — голос Беннетта звучит совершенно по-деловому, когда он входит в комнату.

Белая пуговица застегнута, верхняя расстегнута, из-под закатанных рукавов видны чернила. Черные брюки отутюжены, на бедрах пояс с серебряной пряжкой. Его темно-каштановые волосы зачесаны назад, на запястье золотые часы.

Он выглядит как гребаный мафиози.

— Как раз, блядь, вовремя. — ворчу я, отодвигаясь от стола.

Деревянные ножки моего стула скрипят по твердой древесине, когда я встаю.

На мне то же самое, только без белого. Рубашка черная, а манжеты на длинных рукавах застегиваются на пуговицы, но мы одеты по-деловому, что забавно, потому что у меня на уме только насилие.

— Мы встретим тебя в аэропорту. — говорит Беннетт, когда я открываю входную дверь. — Убедитесь, что вы сядете в этот самолет с нами.

Кинг говорит что-то, чего я не слышу в ответ, пока я спускаюсь по трем ступенькам крыльца и забираюсь на пассажирское сиденье машины Беннетта. Постукиваю пальцами по верхней части своего колена, пытаясь дождаться его, не сойдя при этом с ума.

Я вижу кровь, кости и сухожилия. Слышу крики, болезненные стоны и отчаянные мольбы.

Пока мы едем в медицинскую клинику Аккермана, у меня в голове постоянно крутится саундтрек. Игнорирую Беннета и его непрекращающуюся болтовню о том, как себя вести, пока он не скажет обратное. Я закатываю глаза, глядя в окно, когда мы подъезжаем к клинике, погруженной в темноту.

Беннетт выключает двигатель, и мы ждем в тишине, уставившись на заднюю дверь здания, где один из наших парней уже внутри. Дверь открывается, и мы вместе выходим из машины, тихо закрывая двери. Мы пересекаем почти пустую стоянку и тихо входим. Беннетт разговаривает с нашим парнем, но я уже пробираюсь по коридору в комнату в самом конце.

Надавливаю на ручку, и она бесшумно опускается. Я проскальзываю внутрь.

Парень на кровати спит, в клинической палате горит слабое освещение, везде белые полы и стены, белые простыни. Там тихо играет телевизор, внизу пляшут субтитры белыми буквами в черной оправе, а изображение мерцает над пациентом. Две поднятые руки в синих гипсовых повязках.

Крис Мэтьюз.

Беннетт хочет допросить его после того, как Поппи рассказала нам все то странное дерьмо, которое он наговорил об их совместной работе отцов, а затем Беннетт провел последние девять часов, разговаривая по телефону с коллегами, пытаясь собрать воедино больше, чем то, что Крис разгласил, пытаясь изнасиловать моего Ангела.

Беннетт говорит, что теперь он все знает, но я не спрашивал его, что это значит. На самом деле мне похуй на факты. Не тогда, когда мои мысли были полностью поглощены убийством Криса Мэтьюза.

— Мы не убиваем его, Флинн. — говорит Беннетт, засовывая руки в карманы брюк и бесшумно войдя в комнату справа от меня.

Я напеваю, щелкая челюстью.

Я буду делать то, что хочу.

— Позволь мне вести, получить от него ответы, которые я хочу, и я позволю тебе сломать ему ногу. — говорит Беннетт, склонив голову набок, и мы оба смотрим на скользкого маленького насильника на больничной койке.

— Я хочу сломать ему гребаную шею.

Беннетт задумчиво хмыкает:

— Линкс говорил что-то подобное. — он делает паузу, с отвращением фыркая. — Я полагаю, ты мог бы испортить другую сторону его лица, чтобы соответствовать тому, что сделал твой брат.

Я зажмуриваюсь, этого недостаточно.

— Мы же не убиваем кого-то в больнице, Флинн, пораскинь мозгами. — тихо ворчит он, цыкая на меня, как будто я раздражаю.

Я вздыхаю, уставившись в потолок, молясь о чертовом терпении. Нож прожигает дыру в моем кармане, когда я выдыхаю:

— Неважно, начинай говорить.

Я подкрадываюсь к кровати, смотрю на его умиротворенное гребаное лицо, покрытое синяками. Облизывая губы, я поднимаю взгляд на Беннетта, и губы растягиваются в улыбке, которая заставляет его покачать головой. А затем я хлопаю Криса ладонью по лицу, зажимая ему нос.

Он вздрагивает, застонав, когда я сжимаю его изуродованное лицо. Его пальцы подергиваются, но руки держатся на каких-то гребаных ходулях, удерживающих его конечности вверх и подальше от тела.