Мои глаза опускаются, наблюдая.

— Даже своей собственной семье.

Это как пощечина. Острая и жалящая, и я вдруг больше не хочу быть здесь, в том, что я считала безопасным местом, с безопасным человеком.

Но ты позволила ему попробовать, гребаная шлюха.

Тихо и медленно, бесчувственно он говорит:

— Ты пришла сюда, потому что твой папа тебя не любит, терпеть не может, твоя мать…

Грудь вздымается, моя рука сильно бьет его по лицу, шокируя нас обоих, когда его голова дергается в сторону.

— Не смей говорить о моей гребаной матери. — выплевываю я, гнев струится по моим венам.

Я толкаюсь в его пресс, загибая пальцы назад, но он крепко сжимает их одной своей рукой, обхватывает пальцами оба моих запястья, соединяя их вместе и удерживает их, прижимая к моему бедру.

— Ты совсем одна в большом мире, полном опасных людей, и тебе все равно. — спокойно говорит Флинн, поворачиваясь ко мне лицом.

Его нисколько не трогает моя жестокость, о чем свидетельствует ярко-красный отпечаток ладони на его щеке.

— Ты просто хочешь быть нормальной. Ты хочешь, чтобы люди думали, что ты нормальная.

Я моргаю, моя нижняя губа дрожит, но он продолжает держать меня за подбородок, заставляя смотреть на него.

— Дома тебя не любят. Переводят из школы в школу, от няни к няне, и ты тоже туда не вписываешься, потому что ты не такая, как они. Ты не такая, как все, и тебе это ненавистно. Ты ненавидишь это так сильно, что перестала пытаться вписаться в общество и обратилась к чему-то, что гарантирует тебе успех без каких-либо усилий вообще. Ты глотаешь таблетки, потому что, хотя бы на мгновение, ты подходишь, ты такая же, как все, нормальная. Ты боишься мира и всех людей в нем, но человек, которого ты боишься больше всего. — он облизывает губы, делая паузу, и шепчет: — Это ты.

Мои глаза закрываются, слезы текут по моему лицу. Рыдание разрывает мою грудь, сотрясая мое нутро. Мой живот подпрыгивает от сдавленного звука, вырывающегося из моего горла. Я хочу опустить голову, но Флинн не отпускает меня. Он не отпускает мои руки или подбородок, вместо этого проводит большим пальцем по моей дрожащей нижней губе, поглаживая пальцами мои руки там, где он их крепко сжимает. Но он, должно быть, чувствует это, когда борьба покидает мое тело среди отчаянных рыданий, потому что он подходит ближе, отпуская мои руки, которые я не убираю со своего бедра, и обнимает меня за плечи, прижимая к своей груди.

— Так не должно быть, Ангел. — шепчет он мне в волосы, его теплое дыхание обдувает пряди вокруг моего лица. — Ты можешь создать свою собственную семью, ты можешь быть кем захочешь, делать все, что захочешь.

Я плачу сильнее, зная, что это совсем не так.

— Я не могу. — заикаясь, выдавливаю я, прижимаясь головой к его твердой груди и тяжело дыша. — Я уже все испортила.

— Ты могла бы уйти, уехать отсюда, начать все заново где-нибудь в другом месте. — выдыхает он мне в макушку.

Его губы прижимаются к моей голове в некоем подобии поцелуя, притягивая меня своим прикосновением, в то время как его слова отталкивают меня все дальше и дальше.

Я думаю о Рексе, о Кинге, о том, как они сейчас превращают мою жизнь в ад, не так сильно, как Линкс. Они обычно просто подлые, мелочные, обзывают меня, саботируют мои занятия, что было тяжелее, чем все остальное дерьмо, но все же я не могу представить, что их не будет рядом. Моя голова говорит мне идти, но мое сердце, как бы сильно оно ни болело, говорит мне совершенно другое.

Я мазохистка.

Внутри все переворачивается, сердце горит в груди. Было бы проще просто уйти. Чтобы снова сбежать, но у моего отца есть власть, у него есть документы от судьи, которые дают ему права на меня, хотя по закону я совершеннолетняя.

Единственный способ, которым я могу покинуть Брайармур, заключался в том, что у моего отца была юридическая доверенность на меня, мои финансы, здоровье. По сути, это намордник и ошейник. Кандалы.

Люди, обладающие властью, могут получить все, что захотят, при наличии нужных связей и денег.

Я никогда по-настоящему не буду свободна.

Не раньше, чем я умру.

Флинн отстраняется от меня, смотрит сверху вниз, положив руки мне на плечи. Мои руки безвольно опущены по бокам. Я чувствую себя опустошенной. Он прав во всем, что говорил, я никогда никуда не впишусь. Тем не менее, я не могу не вспоминать первые пару недель здесь, когда я думала, что наконец-то куда-то вписалась.

Ничего не говоря, Флинн отступает от меня, и я соскальзываю со стола, позволяя платью упасть обратно на ноги. Он прочищает горло, но я не поднимаю глаз. Неловкость заполняет теперь уже душное пространство.