Но он никогда не спит и не играет в карты, ему просто некогда. Не будет преувеличением сказать, что всё, что мы имеем сейчас, - целиком его заслуга. Сфера, которую успели выстроить древние, была приватизирована первым оккупационным режимом, и горожане вынуждены были оплачивать даже солнечный свет.

В случае отказа от уплаты гражданина могли посадить в тюрьму (аналог каторги, однако же в тюрьме условия были несравнимо хуже). Главы первого оккупационного режима употребляли в пищу маленьких детей, сжигали кислород просто так, ради развлечения, а также занимались прочими ужасающими глупостями.

В более детальном изложении эта история выгравирована на фасаде всех правительственных зданий, но вновь, изложенная сухим научным языком, теряет свою привлекательность. Так или иначе, сто лет назад (или немного больше), Глава в одиночку совершил переворот, вернув людям солнечный свет, а детям – надежду на жизнь.

Природа неким волевым усилием даровала ему бессмертие, хоть об этом и не принято говорить. Или он просто проклял природу, полностью отделившись от неё, но результат вновь один и тот же. Назвать Главу обычным человеком у меня не повернётся язык, и ни у кого под Сферой не повернётся. Судите сами.

Мой дед, крайне адаптированный человек, в свои 55 лет (по его рассказам) с трудом ходил на ежедневный труд, в то время как его сверстники уже давно лежали, утилизированные, в коробках. А Глава управляет нами уже лет сто, и это не считая его прошлой жизни. Мне всего лишь 40, а я уже чувствую себя стариком. Как Он остаётся таким сильным и бодрым, спустя целое столетие? Без борьбы с природой здесь не обошлось, мне, по крайней мере, хотелось бы в это верить.

На одном из открытых заседаний, куда был приглашён и я в качестве корреспондента ведущего государственного издания, мне удалось перекинуться парой слов с Главой наедине. Случилось это так. В поисках отхожего места я незаметно для себя проскользнул мимо охранников и увидел заветную табличку, на которой была изображена пунктирная кривая.

Он вышел из этого помещения, мрачный и злой, великолепный в своей надменности. Гордо поднятая голова, взгляд, устремлённый вперёд и немного вверх: такой может пойти в одиночку против пяти, не дрогнув. На ходу Глава застёгивал последние замки безукоризненного комбинезона. На лице – маска: блестящая, аккуратная – ничего лишнего.

Комбинезон был идеально чёрным, ни одного светлого пятнышка, даже молнии тёмные, потому они и сливались в глазах близоруких граждан. Они считали Его богом, и в чём-то даже были правы. Конечно, говорили они, только богам не надо снимать на ночь комбинезоны. Глупые неучи! Последнего бога человек истребил задолго до моего рождения. Теперь миром правит человек, и я даже знаю, как он выглядит.

К моему немалому удивлению и восторгу, Глава не закричал «Охрана!» или «На помощь!» Ничего подобного: переступая так, будто на него сейчас смотрели сотни глаз, Он подошёл ко мне и протянул руку в плотной перчатке. Это старинный обычай, дружеский жест, утраченный в связи с неактуальностью. Я обрадовался, что только этим утром получил на складе новые перчатки, только переживал за обод на шее, в котором я выглядел по-дурацки.

– Я… я журналист, - всё, что я смог выдавить из себя. А ведь, стоя перед зеркалом, я так часто репетировал, что я скажу Главе, если доведётся его встретить. Слова благодарности, признательности и собственной благонадёжности. Но всё это забылось, или показалось мне неинтересным, не помню уже.

– А я - Глава, - без тени усмешки сказал Он. – Рад нашей встрече.

Смущённый собственной неподготовленностью, я не мог придумать ничего, не нашёл темы для разговора, истории для беседы. И тогда заговорил Он. Для одного меня, как для целой комнаты журналистов. Его слова, простые и понятные, о моём труде, о моей судьбе (оказывается, он читал мои статьи и слышал про мою личную трагедию). Я понял, насколько сильно я влюблён в него, сильнее, чем в собственного отца. Ясно одно: я не мог дать ему ничего, да он ничего бы и не принял от меня, ведь у него всё есть. Плотским прагматизмом здесь даже не пахло, и это нисколько не удивило меня, творческого человека.

Единственное, чем я мог доказать свою преданность – положить свою жизнь и сердце на алтарь величия кумира. Внезапно к нам подбежали зазевавшиеся охранники, но, поймав всего один взгляд Главы, замерли. Он ещё раз пожал мою руку и совсем неожиданно взял за плечо. Этот жест совсем сбил меня с толку. Он отправился за трибуну быстрым и уверенным шагом, а я молча поплёлся следом. Рослый охранник что-то шепнул Главе, и в ответ я услышал его странные слова: «Я умею отличать овцу от волка. Будь спокоен, это - прежде всего».

И хотя по ходу выступления я должен был делать заметки чтобы подготовить качественный и актуальный материал, я чувствовал: теперь мне это ни к чему. Я слился с его мыслями, и мог говорить о величии вождя бесконечно.

На следующий день в шесть часов восхода я уже сидел в редакции и набирал статью «Рукопожатие слуг Народа». Та самая новенькая перчатка до сих пор хранится в ящике памяти, а на руках у меня – одна потёртая, а другая чистая и свежая. Мои коллеги посчитали это новым проявлением дресс-кода и начали носить перчатки подобным же образом».