— Как пожелаешь… сын, — её голос дрогнул на последнем слове, ведь всё ещё не была уверена, имеет ли право его произносить.

Что ж, что до меня — пора шагнуть в прошлое прямо сегодня…

В такой час, когда ночь ещё не наступила, а вечер не решался отступить, я собирался в поездку. Вернее, меня собирала Харуно.

«Теперь всё стало на свои места, — мысли летели при взгляде на отражение. — Почему всё это время я чувствовал себя странно? Это место… этот дом — я не принадлежу ему. Я привык к другой жизни, другой реальности. Жизни в одиночестве.»

Обрывки рассказов Каору всплывали в голове, перекрываясь с прожитыми днями без памяти. Но вместо ожидаемой пустоты внутри разливалось странное тепло.

Тот Казума жил один. Закрытый, как в раковине. Теперешний Казума окружён людьми, которые постоянно рядом: дед, Кана, Харуно и куча персонала. Это должно было тяготить. Но почему-то не тяготит. Я абсолютно спокоен.

Взглянул на Харуно — она работала молча, и в этой тишине читалось понимание. Особенное, без необходимых друг другу слов.

Может, моя новая жизнь рядом с людьми, с этой бесконечной чередой разговоров и даже споров — это нормально? Я ведь могу быть частью этого мира?

— Харуно, — произнёс я так тихо, что сам едва услышал.

Она подняла глаза — в них плескалась усталость вперемешку с преданностью, которую не купишь ни за какие деньги:

— Да, Казума-сама?

Вопрос, который я собирался задать, почему-то показался важным, хоть на первый взгляд и казался странным:

— Если я исчезну, ты будешь скучать?

Харуно замерла. Её пальцы на мгновение остановились на последней застежке спортивной куртки.

— Скажи честно, — добавил я. — Не как должна ответить служанка дома Кобаяси, а как чувствуешь сама.

Она подняла глаза, и в них теперь показалось не отражение идеальной прислуги, а живой, пронзительный взгляд:

— Я бы скучала, Казума-сама, — произнесла она тихо, но уверенно.

Внутри что-то дрогнуло, как нить, которую задели в темноте:

— Почему?

Харуно опустила глаза, но в этом жесте не было привычной покорности:

— Потому что вы сделали этот дом… другим.

— Другим? — наклонил я голову набок.

— Живым, — посмотрела она на меня. — Теперь в этом холодном доме бьётся сердце.

Я на мгновение замолчал, переваривая её слова. Затем кивнул:

— Спасибо, Харуно.

Её губы чуть дрогнули, будто хотела улыбнуться, но сдержалась.

— Вы готовы, Казума-сама, — произнесла она, поклонившись.

— Ладно, — выдохнул я, направляясь к двери. — Пора встретиться с призраками прошлого.

…

Вечерний воздух обнял прохладой, стоило выйти из дома. И тут же я увидел его — дед стоял у входа, величественный и неподвижный, как древнее божество, охраняющее врата храма. Что-то в его осанке говорило о буре, притаившейся за напускным спокойствием.

«Значит, Каору рассказала ему о нашем разговоре», — пронеслось в голове, пока я изучал его лицо, на котором итак всё было написано.

Мы застыли друг напротив друга. Воздух загустел. В этой тишине слышалось больше правды, чем во всех наших предыдущих разговорах.

— Я знаю, что ты любишь меня, дед, — сказал я наконец, смотря ему прямо в глаза. — Вижу это по твоим глазам.

Его взгляд дрогнул, но он не ответил, ожидая, что я продолжу.

— Но не могу принять то, как ты поступил с моими родителями, — мой голос был твёрдым, но без ярости.

Он выдохнул — глубоко, тяжело, выпуская груз, что нёс десятилетиями:

— Я делал то, что должен был, Казума. Род Кобаяси — не просто семья. Это наследие веков. Я лишь пытался сохранить его. Однажды ты поймёшь моё решение того дня.

— Я и сейчас понимаю, дед, — и в моём голосе не было ни осуждения, ни гнева. — Именно поэтому мы стоим здесь и говорим спокойно, а не рвём друг другу сердца.

В его взгляде промелькнуло удивление — явно ожидал другой реакции от внука, которому только что открылась тяжесть семейных тайн. Наступило молчание. Мы стояли, каждый думая о своём. Дед пытался держаться, как всегда — несгибаемый глава империи Кобаяси. Но мои глаза видели, как подрагивают его пальцы на трости, как напряжённо застыли плечи под идеальным костюмом.