— Поговори с отцом, — произнёс я, и эти слова прозвучали в вечернем воздухе как вызов.

Он не ответил, ожидая, что я скажу дальше, взгляд стал острее, внимательнее.

— Когда придёт время, — продолжил я с уверенностью, что приходит только с пониманием истины, — я возьму в свои руки не только Кобаяси Групп, но и империю отца.

Что-то дрогнуло на его старческом лице — быстрое, почти незаметное, как рябь на воде. Он смотрел на меня так, будто впервые по-настоящему увидел. Чёрные глаза медленно расширились, видимо, не сразу понял, что именно я имел в виду. Но через миг дед всё осознал.

— Ты предлагаешь… — его голос, всегда уверенный, сейчас звучал непривычно хрупко.

— Да, дед, — перебил я, сохраняя спокойствие. — Я хочу, чтобы вы примирились. По-настоящему. Не ради бизнеса. Ради семьи.

В его глазах промелькнула боль, которую он прятал за десятилетиями гордости и принципов.

— Хочешь, чтобы я признал его? — эти слова дались ему тяжело, как последние капли воды в пустыне.

— Ты итак признал его, хоть и не говоришь вслух, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я хочу, чтобы ты сказал ему об этом и вы, наконец, стали семьей.

Что-то надломилось в нём — та стена, что возводилась десятилетиями, начала осыпаться. Он отвернулся, пытаясь спрятать эту внезапную уязвимость, но сложно было не заметить, как дрогнули его губы, как затуманились глаза.

— Казума… — выдохнул дед, и его глаза увлажнились. Пальцы сжались в кулаки — последняя попытка удержать маску властного патриарха. Но время масок прошло. Он сделал шаг назад, отступая перед волной чувств, но затем встал, как вкопанный.

— Значит… ты простил меня, — произнёс он хрипло, и эти слова явно обжигали его горло. — За то, что не был с тобой рядом… За то, что пропустил все твои дни рождения… — его старческие глаза заслезились. — За то, что не научил тебя ездить на велосипеде… За то, что не был с тобой в трудные минуты…

— Простил. — искренне ответил я. — Но теперь твой черёд сделать шаг, дед. Навстречу будущему, которое сильнее прошлых обид.

Он смотрел на меня печально, но при этом и счастливо. Во взгляде чёрных престарелых глаз — чистое, незамутнённое признание. Одинокая слеза скатилась по его щеке — драгоценная, как жемчужина, выстраданная годами гордости.

— Мой внук, — произнёс он, сдерживая себя изо всех сил. — Ты стал настоящим мужчиной. И превзошёл нас всех.

Я шагнул вперёд и обнял его — не главу Кобаяси Групп, не хранителя древних традиций, а просто деда, чьё сердце оказалось живым под броней долга и власти.

— Просто сделай это, дед, — сказал я тихо. — Пригласи его на ужин. Без масок и регалий.

Он замер, взвешивая тяжесть этой простой просьбы, затем его руки, привыкшие держать бразды империи, неуверенно поднялись, обняв меня в ответ:

— Хорошо, — выдохнул он слово, которое, возможно, ждало своего часа десятилетиями.

Я отстранился, встречая его взгляд — уже не властного главы рода, а просто человека, нашедшего путь к примирению:

— Теперь мне пора, дед. Нужно встретиться с призраками своего прошлого.

Он кивнул в ответ, лицо вернуло привычное спокойствие, но в глазах всё ещё читалось уважение и что-то похожее на гордость.

Я развернулся и зашагал к машине, где меня уже ждала Кана.

— Поехали, — сказал я, садясь за руль.

Porsche мягко тронулся с места, унося нас прочь от поместья, где только что изменилось больше, чем казалось возможным.

Я припарковал Porsche у высотного жилого комплекса из бетона и стекла. Тут же располагались магазины и уютная кофейня.

Двигатель затих, и в салоне стало тихо. За окном пульсировал город, но здесь, в моменте, время застыло, как капля смолы.

Кана, сидевшая рядом, повернулась:

— Что дальше, Казума-сама? Вы пойдёте домой к Накамуре-сан?

Я смотрел на фотографию, что дала мать. Накамура Рин — молодая блондинка со взглядом, в котором читалось что-то неуловимое. Что-то, что я должен был помнить, но не мог.

— Хм-м, — я провёл пальцем по глянцевой поверхности снимка, — было бы проще, если бы я чувствовал хоть что-то. Хоть намёк на узнавание.

Кана ждала, храня своё фирменное молчание.

— А так… даже не знаю, что я ей скажу? — я откинулся на сиденье. — «Извини, говорят, мы любили друг друга, но я помню только то, что мне рассказали час назад»? — и положил фотографию в карман, с осознанием, что всё-таки зря приехал. — Я ведь ничего не помню, что между нами было. Ни её голоса, ни её улыбки, ничего. Всё это просто пустые слова для меня.

Вдруг пальцы Каны едва дрогнули на колене — движение столь незначительное, что его можно было принять за игру света.