Он кивает, как будто я только что сказала что-то очень серьезное и важное. — Ну, смотри, не волнуйся, принцесса.

Он показывает на мой бокал. — Допивай свой бокал — я сделаю то же самое. Потом мы еще выпьем. Мы поприветствуем всех любопытных ублюдков, нагуляемся, избежим твоего отца, закончим ужин, и в тот момент, когда ты захочешь уйти, ты дашь мне сигнал, и я уведу тебя отсюда. Мы пойдем в бар, или на танцы, или вернемся в твой гостиничный номер — все, что тебя взбодрит. Хорошо?

Почему он такой добрый? Если бы он не был таким добрым — если бы он не был таким хорошим человеком — тогда я могла бы это сделать.

Но я не могу. Боль в груди говорит мне, что я не могу. Мое сердце кричит, что я должна сказать ему правду, спасти его, выбрать его.

— Это звучит потрясающе, — шепчу я. — Это звучит потрясающе, Ной, но… послушай. Я должна тебе кое-что сказать.

— Что именно? — Он хмурится, осторожно наклоняя мое лицо к себе. — Эй, ты в порядке?

— Да, я… послушай, я не была честна с тобой, и я хотела бы быть честной, но я не знала, как это сказать, поэтому я… — Я смотрю ему в глаза. В них нет беспокойства, даже страха — только озабоченность. Кажется, Ной ни на секунду не опасается, что я могу причинить ему боль, — похоже, его волнует только то, что со мной все в порядке. И это делает то, что я должна сказать, еще более трудным, но я должна сказать это сейчас, пока еще есть шанс, пока еще не поздно. — Я не знаю, как это сказать, и я не хочу, чтобы ты меня ненавидел, поэтому…

— Серафина, — мое имя в устах Ноя нежное и теплое, как солнечный свет. Он проводит большим пальцем по моим губам, на мгновение успокаивая меня. — Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Ты можешь рассказать мне все.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, но внезапно отстраняется, схватив за плечо, отчего мы оба вздрагиваем.

— Отвали от моей дочери, — рычит чей-то голос.

Глубокий, злой голос с сильным нью-йоркским акцентом. От этого голоса у меня сводит желудок и нервно вздрагивает кожа.

Мой отец обходит колонну. Его лицо покраснело, а глаза выпучились от ярости. Но он не смотрит на меня. Он смотрит прямо на Ноя.

— Ты кто такой, мать твою?

Ной удивительно спокоен, когда сталкивается с моим отцом. Я видела, как взрослые мужчины и женщины, независимо от достатка и положения, рассыпаются перед лицом ярости моего Роберта Розенталя — я сама так делала. Но Ной встречает взгляд моего отца и некоторое время смотрит на него, прежде чем ответить.

— Я Ной Уотсон, сэр.

Он протягивает руку, но отец не берет ее.

— У тебя руки рабочего, Ной, — усмехается он. — Не те руки, которые должны приближаться к моей дочери.

Ной пожимает плечами и опускает руку. — Серафина стоит прямо здесь. Если она захочет, чтобы я отошел от нее, она скажет мне об этом, и я послушаюсь ее.

Впервые отец поворачивается и смотрит на меня. Он не обращает внимания ни на то, что мы не виделись несколько месяцев, ни на то, как я выгляжу, ни на мое платье, ни даже на то, что я вообще здесь. Его взгляд скользит по мне, как по предмету, статуе, выполненной каким-то менее значительным художником, которая не вполне заслуживает его внимания, и он снова обращается к Ною.

— Следи за тем, как ты со мной разговариваешь, парень. Я вышвырну тебя на задницу быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Я уверен, что так и будет, сэр. Но я не пытался проявить неуважение.

Я смотрю на Ноя, пока он говорит, поражаясь тому, как он спокоен, как тих и ровен его голос. — Я пришел сюда с Серафиной и предпочел бы уйти с ней.

Отец смеется, высоко и фальшиво.

— После сегодняшнего вечера ты больше никогда не увидишь мою дочь.

Он слишком зол, чтобы понять, что гости просачиваются в нашу часть галереи. Я надеялась, что он не будет делать этого при всех, но теперь вижу, что он не может сдержаться. Его хрупкое самолюбие расшатывается при виде спокойного, беззаботного поведения Ноя, и я уверена, что разница в размерах между ними только подливает масла в огонь гнева моего отца.

Это все моя вина.

Я подстроила этот момент, и он вот-вот взорвется у меня перед носом.

Раз уж я заварила эту кашу, то и исправлять ее должна я. Я единственная, кто может это сделать.

— Пожалуйста, папа, — говорю я, поднимая руки в умиротворяющем жесте, — Давай не будем делать это здесь. Мы уйдем, если ты этого хочешь.

— Нет, ты останешься, — огрызается отец, не глядя на меня. Он одаривает Ноя отвратительной улыбкой. — Ты хоть знаешь, зачем моя дочь привела тебя сюда сегодня?

— Нет, — отвечает Ной. — Твоя дочь — свободомыслящая девушка. Она может делать все, что захочет, не требуя от меня объяснений.

— Ты тупой ублюдок, — вскрикивает мой отец. — Ты бедный, тупой, необразованный ублюдок. Ты здесь не потому, что уважаешь мою дочь, и не потому, что любишь ее. Ты здесь даже не ради секса. Ты здесь только потому, что ты слишком глуп, чтобы знать лучше — слишком глуп, чтобы понять, что тебя разыгрывают.

Я встаю между отцом и Ноем. — Папа, пожалуйста, не надо.