Олег растянулся на полу, от которого ещё исходил запах дерева – густой, смолистый. Послышались шаги, громкое сопение, рядом шлёпнулась увесистая тушка Финика, сразу же в ухо уткнулся холодный нос, по щеке прошёлся слюнявый язык.

– Финик, – вывернулся Олег, – перестань. Любви охота? Мне тоже охота, я же терплю. Командир приказал отдыхать, вот – отдыхаем, – хотел было смачно выругаться, вовремя осёкся, вспомнил, где он, с кем.

Приехали они с Фиником на машине, перелёты брахицефалам* запрещены. Можно было оставить парня родителям, Олег не стал. Собака не самой простой породы, не дворняжка по колено с добродушным нравом. Завёл – неси ответственность.

Да и поговорить с кем-то надо на таком-то отдыхе…

Сибирское село Кандалы, где осели два старших брата Олега, Фёдор и Михаил, раскинулось средь глухой тайги на берегу полноводной реки, богатой рыбой.

Люди здесь жили самые простые, без понтов, брендовых шмоток, загонов по поводу последней модели телефона или кроссовок – новой религии молодых.

С обычными проблемами и житейскими заботами: детей выучить, в больницу добраться, дров на зиму заготовить… Дом построить к свадьбе.

Осенью собирался жениться племянник Лёшка, младше самого Олега на несколько лет. Двадцать три едва исполнилось парню, уже под венец. Невесте и вовсе девятнадцать стукнет после свадьбы.

Ячейка общества, что и говорить.

Справедливости ради, выглядел Алексей старше своих лет. Фигурой пошёл в отца, такой же высоченный, ширококостный, косая сажень в плечах, как говорится, а разумом, степенностью, основательностью какой-то и вовсе фору давал дяде Олегу.

Дяде, хах!

Прежде чем жениться, решил дом построить, чтобы было, куда молодую жену привести. Фёдор выделил деньги, недостающую сумму Лёшка взял в банке. Планировал отдать в ближайшую пару лет, и ведь отдаст. Никаких сомнений.

Всё у него ладно, складно, по уму…

Как не Калугин, впрочем, Калугин и есть, истинный, настоящий, какими были предки.

Род Калугиных обосновался в Кандалах ещё в восемнадцатом веке, после раскола Русской Православной церкви.

Калугины, как и многие раскольники, пришли на это место, поднимали село, да так и остались. Жили, рожали, умирали, оставаясь старообрядцами, староверами. С приходом советской власти мимикрировали, меняли образ жизни под обстоятельства, позже же вернулись к истокам.

К истинной, исконно русской, Православной вере.

Сейчас в селе на две тысячи душ была община старообрядцев поповцев, тех, кто несмотря ни на что, имели церкви и священников.

Жили те, кто считал, что попов – пастырей овец православных, – на земле русской не осталось. Всех уничтожили после реформы патриарха Никона, значит, некому рукоположить в сан священника. Без привычных храмов. Со своим укладом, ритуалами, молитвословием.

Были привычные православные, никониане, как говорили про них староверы. Много атеистов, кто ни в бога не верил, ни в чёрта, другого народа по крошке. Здесь тебе и буддисты, и язычники, и шаманисты, и мусульмане.

Все перепутались, перемешались, сроднились, слились в единое целое, только староверы держались особняком, хоть и принимали активное участие в жизни села. Причём особняком держались не только от никониан, мирских и прочих, но и друг от друга.

Каждый уверен, что только их толк, их согласие ведает, как правильней в бога, Исуса Христа, верить.

Спорить не спорили, сосуществовали мирно, дружно. Дети в одну школу ходили, дружбу водили, пока малышами по дворам носились, любая хозяйка приветит, не обидит. Но запрет вступать в брак блюли строго, если не в миру жили, естественно.

Взять Олега, плевать он хотел на все эти религиозные загоны. Не его это, не для его натуры – вольной, шальной как ветер. Игнат, старший брат, посмеивался, говорил, что взыграют корни в младшеньком, возьмёт свою, как сделал когда-то он сам, кстати, из Кандалов и привёз молодую жену, своего согласия, но Олег не верил.

Корни… какие корни?

Не сдохнуть бы от тоски с этими корнями. Ещё и в пост Петров приехал. Ни тебе шашлыка на свежем воздухе. Ни наливочки братовой, на сибирских травах настоянной. Ни ушицы, на берегу сваренной из свежей рыбки, да под водочку.

– Алёша! – донёсся девичий голосок от выхода.

Олег встал, отряхнулся, положил ладонь на покатый лоб Финика, напоминая жестом, чтобы вёл себя прилично.

Таня – невеста Лёшкина, – смотрела на пса, как на исчадие ада, честное слово.

Не те нынче всадники апокалипсиса, не те, усмехнулся Олег, глянув на послушно сидевшего Финика, пытающегося изобразить французского бульдога. Жаль, что Танечка про педоморфные триггеры** не слышала, а так бы растеклась от мимимишности морды.

– В пристройке он, с Митрофаном говорит, – ответил Олег, когда невеста предстала перед ним, отпрыгнула, увидев Финика.