Эсмеральда прижала ладонь к его груди, ощущая, как бьётся сердце — учащённо, как колокол в шторм. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, дрожали, но движение было твёрдым. Запах тысячелистника, горький и землистый, смешивался с ароматом её волос — дым костра и дикий мёд.

— Ты помнишь, как в первый раз принёс мне воду? — спросила она, затягивая узел повязки. — Я была в клетке, а ты стоял в тени, словно призрак. Но твои глаза… они светились, как угли. — Она провела пальцем по его ладони, где засохла кровь. — Тогда я поняла: ты не монстр. Ты просто… забыл, как быть человеком.

Квазимодо сглотнул, глядя на её губы, которые шевелились, как лепестки мака. — Я… я боялся, что ты отшатнёшься. Как все.

Она взяла его руку, прижала к своей щеке. Его кожа, шершавая и горячая, контрастировала с её нежностью.

— Боль — это не то, к чему нужно привыкать, — сказала она, и её дыхание, пахнущее мёдом и полынью, коснулось его лица.

Они сидели у узкого окна, через которое лился лунный свет. Эсмеральда разложила на коленях сушёные цветы, сплетая их в гирлянду. Квазимодо, стиснув зубы, вырезал новую фигурку — птицу, запутавшуюся в колючей проволоке.

— Ты боишься, что я исчезну? — внезапно спросила она, не поднимая головы.

Нож дрогнул, оставив глубокий зарез на дереве.

— Ты… ты призрак, — выдавил он. — Призраки не остаются.

Эсмеральда взяла его руку и прижала к своему виску, где пульсировала жилка. — Чувствуешь? Это не призрак. Это кровь, которая бежит по жилам. Это страх, чтотыисчезнешь. — Её голос дрогнул, и в глазах блеснули слёзы, но она не дала им упасть. — Когда они вели меня на казнь, я думала не о смерти. Я думала, что ты останешься один. С колоколами… и своими фигурками.

Он потянулся к её лицу, но остановился в сантиметре.

— Я вырезал тебя каждую ночь. Чтобы… чтобы ты осталась. Хотя бы в дереве

Она повернулась к нему, и в её глазах отразилась луна — холодная, но живая.

— Призраки не чувствуют, — она взяла его руку, положила себе на грудь. Под тонкой тканью платья билось сердце, учащённое и громкое. — Слышишь? Это не эхо. Это я.

Он замер, пальцы непроизвольно сжались, чуть не разорвав ткань. Её кожа пахла дождём и дикими травами.

— А если они найдут тебя? — голос его сорвался на шёпот. — Судья… он не остановится.

— Тогда ты научишь меня звонить в Жанну. Чтобы мой гнев сжёг их планы. — Эсмеральда улыбнулась, но в улыбке не было радости.

Она коснулась его шрама на щеке, и он вздрогнул, как от прикосновения к огню.

— Ты… не должна видеть это, — он попытался отвернуться, но её пальцы удержали его лицо.

— Я вижу тебя, — прошептала она. — Не того, кем тебя назвали. А того, кто прячет душу за колоколами.

Она ушла на рассвете, оставив гирлянду из цветов на столе. Квазимодо поднял её к свету — бархатцы, ромашки, веточки чабреца. Запах напоминал о ней — навязчивый и успокаивающий.

Квазимодо сидел у окна, сжимая гирлянду из бархатцев. Его пальцы впивались в лепестки, и запах напоминал тот день, когда она впервые вошла на колокольню.

Тогда её платье было ярко-алым, а в волосах цвели живые колокольчики.

— Зачем ты здесь?— прошипел он, пряча лицо. Но она рассмеялась, и звонкий звук заполнил пространство, как удар Эолы.

— Чтобы научить тебя не бояться света, — ответила она, и с тех пор светом стал её смех.

У окна лежала новая фигурка — птица, у которой наконец появилось лицо. Грубое, несовершенное, но с глазами, полными света.

Он поднял резную птицу, чьё лицо теперь напоминало её черты. Глаза, вырезанные с неловкой тщательностью, светились, как два уголька.

— Ты ошиблась, — прошептал он. — Это не я вернул душу. Это ты научила меня её чувствовать.

Впамяти всплыли её слова: «Душа — это не то, что прячут. Это то, что отдают».

Он прижал фигурку к груди, где под рубахой лежал медный амулет — тот самый, что она подарила ему в день их первой встречи. Тогда он не понял, почему она выбрала колокол. Теперь знал: это был символ голоса, который она хотела вернуть ему.

Цыганский табор раскинулся на окраине Парижа, где Сена, словно змея, огибала заброшенную мельницу меж вековых ив, чьи ветви, словно руки старух, касались земли. Шатры из пестрой ткани, выцветшей под солнцем и дождями, тянулись вдоль реки, словно гирлянды. Повозки, расписанные киноварью и охрой, стояли полукругом, образуя живой щит от чужих глаз. На их дверцах красовались узоры в виде спиралей и глаз — символы защиты от сглаза. На повозках, украшенных резными узорами и медными колокольчиками, сушились ковры с геометрическими орнаментами — кроваво-красными, изумрудными, золотыми. Дети обмазанные глиной до колен, с браслетами на щиколотках гоняли по песку кур. Старухи в платках, расшитых бисером и монетами толкли в ступах сушёные травы, наполняя воздух горьковатым ароматом полыни.