Гул голосов смешивался с дребезжанием посуды, скрипом колёс и ржанием лошадей. Ветер трепал ленты в волосах девушек, а под ногами песок, ещё тёплый после дневного зноя, щекотал босые ступни. Запах жареной баранины, дыма и конского пота висел в воздухе, как плотная завеса.

Ночное небо, усыпанное звёздами, отражалось в чёрной воде. Воздух дрожал от звуков цимбал и хриплого голоса скрипки — мелодия, передававшаяся из поколения в поколение, словно заклинание. Костер, вздымавший языки пламени к луне, бросал алые блики на лица танцоров.

Эсмеральда, стоя в центре круга, сбросила плащ, открыв платье из синего бархата, расшитого серебряными нитями — узорами в виде спиралей, символизирующих вечное движение. Её босые ноги касались земли, словно разговаривая с ней на забытом языке.

— Приди, — крикнула она через плечо, обращаясь к тени за деревом. — Или ты боишься, что огонь обожжёт твою маску?

Квазимодо, закутанный в плащ из грубой мешковины с выгоревшими пятнами, сделал шаг вперёд. Его лицо, скрытое под капюшоном, было обрамлено тенями, но глаза — один прищуренный, другой широко открытый — сверкали, как угли. Руки, спрятанные в складках ткани, сжимали резную фигурку птицы, которую он вырезал накануне.

— Я… я не умею танцевать, — пробормотал он, но звук его голоса потонул в ритме бубна.

Эсмеральда улыбнулась, схватила его за запястье и втянула в круг. Запах дыма, смешанный с ароматом её кожи — корица и дикий шалфей — ударил ему в нос.

— Ты слышишь, как бьётся бубен? — Она прижала его ладонь к своей груди. — Это тот же ритм, что и в колоколах. Только здесь он… живой.

Цыгане запели хрипловатую песню на забытом языке, а старейшина бросил в костёр горсть сухих лепестков — пламя вспыхнуло синим, осыпая танцоров искрами. Эсмеральда подняла руки к луне, её серебряные браслеты зазвенели, будто отвечая звёздам.

— Это танец огня и тени, — прошептала она, касаясь пальцами век Квазимодо. — Здесь каждый шаг — просьба к духам. Каждый поворот — признание в том, что скрыто.

Она провела его рукой над пламенем, и он почувствовал, как жар обжигает кожу, но не причиняет боли.

— Огонь очищает, — сказала она. — Даже те раны, что не видны. — Танцуют не ногами, — прошептала она, прижимая его ладонь к своей груди, где сердце билось в такт музыке. — Здесь. Слушай здесь.

Квазимодо замер, чувствуя, как её пальцы скользят по его ладони, будто выводя невидимые символы. Бубенцы на её запястьях звенели, сливаясь с криками сверчков. Вокруг кружились цыгане — их тени, удлинённые огнём, напоминали древних духов.

— Расслабься. Твои плечи жесткие, как канат, — она провела ладонью по его спине, и он вздрогнул от прикосновения. — Ты же умеешь говорить с колоколами. Это тот же язык. Ты пахнешь дождём и старым деревом. Как колокольня в полдень.

Он попытался повторить её движение — шаг влево, удар каблуком о землю. Но тело, привыкшее к грузу цепей и одиночества, двигалось неуклюже, как марионетка.

— Смотри! — кто-то засмеялся в толпе. — Горбун пытается быть человеком!

Эсмеральда резко обернулась, её глаза метнули искры.

— Ещё одно слово — и твой язык станет приманкой для ворон! — её голос, обычно мелодичный, зазвучал как звон Жанны. Толпа затихла.

Она повернулась к Квазимодо, взяла его лицо в ладони. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, дрожали.

— Ты когда-нибудь пробовал гранатовый мёд? — спросила она внезапно, заставляя его встрепенуться. — Он сладкий, но зернистый. Как твой голос. Не слушай их. Ты — не их правда. Они не видят, что ты — живое сердце под камнями. Но я вижу.

Табор затих. Угли костра тлели, как глаза спящего зверя. Квазимодо сидел у реки, его пальцы машинально вырезали из ольховой ветки контуры танцующей фигуры. Вода, чёрная и безмолвная, отражала луну — круглую и холодную, как монета.

Внезапно он встал, сбросил плащ и сделал шаг на песчаный берег. Его тень, искажённая горбом, танцевала на земле под несуществующую музыку. Пальцы выписывали в воздухе узоры, ноги повторяли неуверенные па. Он не слышал, как подошла Эсмеральда.

— Ты крадешь мой танец, — сказала она, но в голосе не было упрёка. — Но забыл самое главное.

Она сняла с шеи шарф — алый, как кровь, — и завязала ему глаза.

— Танцуй не глазами. Танцуй тем, что кричит здесь. — Она прижала его руку к своей груди, затем к его собственной.

Они закружились, и Квазимодо почувствовал, как её браслеты впиваются в его запястья, оставляя следы, словно клеймо. — Ты пахнешь дождём, — выдохнул он, — и пеплом. Как будто ты прошла сквозь огонь.

Она рассмеялась, и звук её голоса слился с треском углей. — А ты — маслом и медью. Как будто ты родился в колокольне.

— Я… я не умею быть таким, как они. — его пальцы дрогнули на ее талии.

— Ты не должен. — Она прижала лоб к его плечу. — Твой танец — это голос, который ты прятал. Теперь он свободен .