— Геологическая интуиция, — я постарался говорить уверенно. — Изучал структуру пластов, сравнивал с известными месторождениями. Профессор Губкин поддерживает мои выводы.

— Интуиция, значит, — незнакомец усмехнулся. — Удивительная интуиция. Как и ваша промышленная интуиция. И финансовая. Слишком много интуиции для одного человека, вы не находите?

Он придвинул ко мне чистый лист бумаги:

— Вот что я вам предлагаю, Краснов. Напишите чистосердечное признание. Объясните, что вас завербовали иностранные агенты, использовали ваши технические знания для проникновения в советскую промышленность. Назовите имена тех, кто вами руководил. В этом случае вы можете рассчитывать на снисхождение.

Я оттолкнул лист:

— Мне не в чем признаваться. Я патриот своей страны. Все мои действия направлены на укрепление промышленности СССР.

Незнакомец откинулся на спинку стула, разглядывая меня с холодным интересом:

— Знаете, Краснов, я видел много таких, как вы. Убежденных, стойких… поначалу. Но все они в конце концов ломались. Все подписывали признания. Вопрос только во времени и методах.

Он поднялся:

— Подумайте о моем предложении. У вас есть сутки. Если завтра вы не начнете сотрудничать со следствием, мы перейдем к… более интенсивным методам дознания.

После его ухода меня вернули в камеру. Я лежал на жестких нарах, глядя в потолок и анализируя ситуацию.

Сдаваться нельзя. Написать признание значит подписать себе смертный приговор и погубить невинных людей, которых я назову в качестве «сообщников».

Мозг лихорадочно искал выход. Единственная надежда на Орджоникидзе, который дал добро на создание Специального управления. Возможно, весть о моем аресте уже дошла до него. Но пойдет ли нарком против ОГПУ?

В камере стояла мертвая тишина, нарушаемая только отдаленными шагами охранников и редкими криками из других камер. Я прислушивался к звукам коридора, пытаясь угадать время суток. Часы у меня отобрали при аресте, и теперь я потерял ощущение времени.

Я лежал на нарах, чувствуя, как железная пружина больно впивается в бок. Напряжение после допроса схлынуло, оставив после себя гнетущую усталость и острое чувство опасности.

Что же делать? Сегодня я убедился, что следователи явно не блефовали. У них действительно имелись заготовленные показания, сфабрикованные документы, целый пакет «доказательств» моей вины.

За окном стемнело. Мир за стенами Лубянки жил своей жизнью. Я прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями.

Нужно проанализировать ситуацию со всей возможной трезвостью. У меня есть одно преимущество, о котором не знают следователи. Я пришел из будущего и знаком с психологией допроса, с механикой работы следственных органов 30-х годов, со слабыми местами системы.

Какой сейчас год? Март 1931-го. До большого террора еще несколько лет. Массовые репрессии против партийной верхушки начнутся только после убийства Кирова в декабре 1934 года. Пока репрессивный аппарат не работает на полную мощность.

Орджоникидзе жив и обладает значительным влиянием. В отличие от многих других членов Политбюро, он действительно заботится о промышленности, ценит эффективных руководителей. К тому же, он лично подписал создание Специального управления под моим руководством.

Климов, Ларионов, Громов… кто еще будет в следственной группе? В этот период ОГПУ и НКВД часто конкурировали между собой. Разные подразделения имели разные интересы. Эту межведомственную борьбу можно использовать.

Я сел на нары, размышляя о стратегии. Прямолинейное отрицание всех обвинений бесперспективно. Нужен другой подход.

Первое — любой ценой избегать признания. Подписание «чистосердечного признания» — верный путь к расстрелу. Система работает так: сначала признание, потом расстрел.

Второе — не называть ни одного имени, не давать материал для новых арестов. Иначе маховик репрессий раскрутится еще сильнее.

Третье — использовать преимущества моего положения. У меня есть поддержка военных, заинтересованных в поставках специальной стали и топлива. У меня есть научный авторитет академиков и одобрение Орджоникидзе.

Четвертое — внести разлад в работу следственной группы. Моя цель — не просто противостоять допросам, а заставить следователей усомниться в своей версии, в материалах Студенцова, в целесообразности моего преследования.

Мысли прервал лязг замка. Дверь открылась, и в камеру вошел молодой охранник с кружкой воды и куском хлеба.

— На, выпей, — буркнул он, ставя кружку на пол. — Положено.

Затем он резко выпрямился и, сделав шаг назад, добавил громко:

— Не растягивай, через пять минут заберу кружку.

Дверь захлопнулась. Я медленно пил воду.

Нельзя просто ждать спасения извне. Нужно активно действовать здесь, изнутри. Разрушить обвинение изнутри, посеять сомнения, превратить гонителя в союзника.