— Сладкая ловушка, — возразил я. — Для отдельных человеков весьма так, а для человечества — тупик. Магию вообще-то запретить бы!.. Но недемократично. Да и народ от такого наркотика не откажется добровольно.

Он смотрел с недоумением. Я подвигал в кресле задом, словно колется, не знаю, как объяснить такие сложные понятия, да и надо ли объяснить, сказал несколько неуклюже:

— Вон видишь телегу на улице?

Он взглянул нехотя в сторону окна.

— Вадбольский, не заходи так издалека.

— Её создавали десятки тысяч лет, — сообщил я. — Сперва носили груз в руках, потом волочили на шкуре, затем какой-то гений додумался до колеса, ещё через тысячу лет сумели впрячь лошадь… Не понял? А теперь мужики в любой деревне делают любые упряжки: телеги, повозки, розвальни, сани, коляски, кареты…

Он взглянул с недоумением.

— Ну?

— Скажи, можно было нашим прапрадедам сразу додуматься до железной дороги? Ну вот. А маги всякий раз начинают с нуля!

Он смотрел тупенько, я пояснил:

— Дети мага, каким бы он могучим ни был, рождаются без его знаний и умений и тоже начинают учиться магии с самого начала, так как способность к магии нужно развивать в себе, в своем теле. А это тупик. Каждое поколение магов начинает с нуля! Всякий раз. У нас на лекциях по истории рассказывали, какие в старину встречались сильно-могучие волшебники и колдуны. Ты не спал на лекциях?.. И вот сейчас мы можем строить железные дороги, пушки и винтовки, а маги какие были в старину, такие и сейчас!

— Магам выше головы не прыгнуть?

— Вот-вот. В науке и технике каждое поколение начинает с более высокой ступеньки, а маги всё так же с первой. Это тупик, Саша.

Он пробормотал:

— Сложный вопрос… Свинья ты, Вадбольский! Такие неприятные вещи говоришь.

— Горьким лечат, — сказал я наставительно, — сладким калечат.

— Да ты и сладкое жрешь, как никто!

— Мне можно, — заявил я. — Вообще человеку можно всё, а нельзя то, чего нельзя. Хотя иногда и то можно.

Сюзанна всё-таки навела порядок в моём имении. Лесопилки и прочие промыслы начали приносить кое-какую прибыль, а в имении Гендрикова всё и так было налажено, доход есть, беда только в том, что у меня потребности во сто крат выше.

Соседи наконец-то ощутили появление нового игрока, кому-то сразу пришла в голову идея всё отжать, раз за ним никто из сильных не стоит, другие пока выжидают, присматриваются, уже узнали о судьбе Гендриковых и о затянувшемся споре с Карницким.

— Завтра на день рождения к Глориане, — напомнила Сюзанна. — Не забыли, владетельный барон?

— День рождения? — переспросил я ошарашено. — Какой день рождения?.. А-а-а, день рождения… Ну как же, помню-помню… Всё время о нём думаю. Спать ложусь — думаю, встаю — думаю. Вчера наковальню на ногу уронил — тоже сразу вспомнил разными словами…

Она смотрела с подозрением:

— Подарок уже приготовил?

— Какой подарок? Ах да, ну конечно!.. А что, нужен подарок?

Она вздохнула, покачала головой.

— Думаете, можно явиться с бутылкой водки?.. Вадбольский!

Я выставил перед собой ладони.

— Всё-всё, понял!.. Только не бейте, у меня нежная чувствительная душа кузнечика.

Она проводила меня сожалеющим взглядом, тяжело вздохнула и снова зарылась в бумаги. По-моему, при всём трагизме, что вкладывает в слова, в глубине души уверена, что всё превозмогу, сумею, вылезу и даже её вытащу в нечто солнечное и радостное из этой слякотной жизни, похожей на петербургскую осень.

Гвардейцы, что встретились по дороге в дом, отдают воинское приветствие, слуги кланяются. Я молча пробрался на кухню, побросал в мою особую барсетку, что стала в фермионном мире совсем незримой, несколько караваев, жареного поросёнка, тарелку с пирогами и поспешно ринулся обратно, сберегая драгоценнейшие минуты.

Я обогнул здание, там с тыльной стороны моё убежище и моё сокровище, полное опасностей и ништяков, которые могу оценить только я.

Внезапно над ухом раздался голос Алисы, транслируемый через Мату Хари:

— Первый экзамен на сессии по Закону Божьему! Говорят, самый нужный предмет, да? Но вот духовности в вас, барон Вадбольский, совсем не вижу!

Я отфыркнулся на ходу:

— Это кто мне о духовности?

— Я, — отпарировала она. — А что? Разве духовность не от духовенства?